Продлённый отпуск

– Может быть, кому-то из вас служба кажется мёдом? – вопрошал зычным голосом старшина Куценко, прохаживаясь перед строем молодых солдат.

Шеренги курсантов замерли, как будто каждый, кто стоял в этих шеренгах, следил за тем, как вращается барабан револьвера, из которого в следующую минуту прозвучит выстрел.

– Не слышу ответа! – прокричал Куценко.

– Никак нет, товарищ старшина! – стоголосым хором отвечал строй, подтверждая, что служба мёдом не кажется.

Далее старшина излагал суть назначенного им наказания в виде наряда вне очереди для тех, кто имел несчастье провиниться. Стоявшие перед строем «провинившиеся» курсанты должны были бодро и чётко отвечать: «Есть наряд вне очереди!» Если старшина не улавливал в голосе курсанта достаточной бодрости, он требовал повторения фразы до тех пор, пока эта бодрость не появлялась. При этом курсант должен был держать голову прямо, расправив плечи и брови, и смотреть перед собой на воображаемого начальника.

Подобная раздача нарядов была в сержантской школе ежедневным вечерним ритуалом и по своей непредсказуемости походила на игру в рулетку. Никто из сотни курсантов первой роты не мог заранее предугадать, будет ли он сегодня после «отбоя» спать или будет драить лестницу или туалет.

Жизнь в «учебке» мёдом не была, но тем она и отличалась от весёлых будней пионерского лагеря, что быстро лишала новобранцев иллюзий по поводу всеобщего равенства и торжества справедливости и выбивала из желторотых разгильдяев остатки гражданских вольностей. Каждые полгода учебный центр дивизии выпускал батальон подготовленных сержантов, которых тут же развозили по четырем ракетным полкам, запрятанным по лесам Белоруссии.

Человек, особенно молодой, ко всему привыкает – и к хорошему, и к плохому. Но если бы кто-то в те – первые – дни пребывания в армии спросил Сергея, что осталось хорошего в его жизни, он затруднился бы ответить. Хорошего было мало. К этой малости относилась военная форма, которая ему всегда нравилась, кирзовые сапоги, в каких он ещё дома любил ходить в лес, письма от родителей и друзей и то, что дивизия, в которой ему предстояло служить, была гвардейской. Что же касалось остального, то оно было сложным…

Были, конечно, физические нагрузки и строгая дисциплина – всё как полагается – надо так надо. Но молодые солдаты даже в «учебке» часто сталкивались с тем ужасным явлением, которое как плесень, порождённая долгим отсутствием военных действий, проникло в армию и которое армейское начальство предпочитало не замечать. Но оно существовало, и молодые солдаты подвергались издевательствам и унижениям со стороны старослужащих, что убивало в них человеческое начало и превращало в послушных рабов. С этим злом каждому приходилось справляться в одиночку.

По давно заведённой традиции всех новобранцев, прибывающих к месту службы, первым делом подвергают обряду омовения водой, отправляя в баню или душ, где вместе с дорожной пылью будущие солдаты смывают с себя всё то, что связывает их с прошлой жизнью. Очистившись душой и телом, они получают обмундирование и становятся воинами. От прежней жизни у них остаётся лишь имя. И если кому случится погибнуть в бою, то его солдатской душе будет уготовано место в раю, как душе ребёнка.

После водного обряда новобранец теряет прежнюю свободу и уже не принадлежит самому себе. С этого момента за него думает и принимает решения его командир. Понять и принять это сразу трудно. Любой живой организм, оказавшись в новых условиях, поначалу пытается сопротивляться, и только убедившись, что сопротивление бесполезно и «зло» нельзя одолеть, – перестаёт тратить энергию на сопротивление и приходит к неизбежному выводу, что гораздо полезнее думать о том, как выжить в предлагаемых условиях. Такое прозрение является первым и верным шагом к тому, что на армейском языке называется «пониманием службы».

И всё же в сержантской школе жить было можно. Можно было привыкнуть к ранним подъёмам с их сорока пяти секундами на сборы, к изматывающим занятиям строевой подготовкой, к физическим тренировкам, к десятикилометровым марш-броскам с полной выкладкой и противогазом на голове, а также к утомительному заучиванию наизусть различных воинских уставов и устройства ракетного двигателя. Всё это можно было одолеть и со всем согласиться.

Нельзя было согласиться с другим – с дикой суровостью к подчинённым, которая исходила от заместителя командира роты старшины Куценко. В отношениях с подчинёнными офицеры никогда не позволяли себе того, на что были способны те, кто ещё полгода, год назад были сами такими же курсантами. Справедливости ради надо сказать, что так вели себя далеко не все сержанты. Свирепость любого начальника всегда обратно пропорциональна уровню его культуры.

Вид у старшины Куценко был геройский: такого бы – с гранатой да под танк! И в кино можно снимать. Большой, сильный, подтянутый – поначалу он вызывал восхищение у всей роты. Взгляд его был хищный и зоркий, как у сокола, даже головой он крутил как-то по-особому – по-птичьи отрывисто, с секундными паузами. Проходя перед строем, он замечал любую оплошность во внешнем виде даже у тех, кто стоял в третьей шеренге. Как-то, ведя по дороге роту, он на ходу учуял, что от одного из курсантов пахнет спиртным. На следующий день этого курсанта в роте уже не было. Форма на старшине сидела идеально. Отбеленная спецсредством гимнастёрка образца 1943 года придавала ему вид бывалого солдата и выгодно выделяла его на фоне курсантов, одетых в новую униформу образца 1970 года.

Свою отглаженную пилотку он носил на «дембельский» манер – спущенною на лоб до самых бровей. Чтобы удержать её в таком положении, ему приходилось, как ясновельможному пану, ходить с гордо поднятой головой, выставляя вперёд свой волевой подбородок. В такой горделивой позе он и разговаривал с теми, кто был ниже его по званию. Своё «высокое» звание он получил за неделю до прибытия нового набора курсантов, а до этого полгода ходил в сержантах. Молодые курсанты восхищались его боевой выправкой, пока не сталкивались с ним лично, а столкнувшись, начинали ненавидеть.

На десятый день службы Сергей Полынин получил свой первый наряд вне очереди. Утром, проснувшись по команде «Подъём!», он обнаружил на своих сапогах чужие гнилые портянки. Вид их был настолько мерзок и отвратителен, что Сергей не решился наматывать их на ноги и, следуя суворовской заповеди, проявил смекалку, – быстро намотал на ноги ножные полотенца и побежал в строй. По своей наивности он полагал, что случись такое на войне или на марше, умный командир непременно одобрил бы его сообразительность, но старшина Куценко солдатской смекалки не оценил. Построив роту, он приказал Полынину выйти из строя и разуться, как будто заранее знал, что у того вместо портянок на ногах намотаны полотенца. Уличив курсанта в «злонамеренном» действии, не принимая никаких объяснений, старшина объявил ему наряд вне очереди и заставил чистить общественную уборную.