Привал
Шрифт:
У полевой кухни лежит бледный Тулкун Таджиев. Около него присел на корточки лейтенант французской армии Рене Жоли. Он пытается прикурить сигарету. Он еще не остыл после боя — пальцы у него дрожат, спички ломаются. Его трясет от нервного возбуждения, оттого, что он остался жив, от всего, что произошло на его глазах.
— Слушай, — говорит ему Тулкун слабым голосом, — ты чего такой нервный? Ты успокойся. Тебе еще воевать надо, домой ехать... Так нельзя.
Он похлопывает Рене по колену, и тот виновато улыбается.
— Какой нервный... — удивленно говорит Тулкун.
Поляк-молотобоец через все поле несет на руках тяжело раненного крестьянина, который в кузнице пил беспробудно и все боялся, что ему предложат вступить в колхоз. Того самого, которого молотобоец чуть не придушил. Молотобоец аккуратно обходит трупы и своих и немцев, внимательно смотрит себе под ноги, чтобы не споткнуться, не уронить этого пьяницу.
— Если будете без меня делить землю... — шепчет раненый.
— Заткнись, дурак! — говорит ему молотобоец. — Не подохни до дележки.
Майкл Форбс тщательно бинтует простреленную ногу худенькому советскому старшине в очках — Михаилу Михайловичу. Волосы все время падают Форбсу на глаза, мешают, а он откидывает их в сторону, не прекращая перевязывать старшину.
Михаил Михайлович морщится от боли и еще больше — от огорчения. Он показывает Форбсу свои разбитые очки.
— Как теперь работать? — сокрушается он. — Где я теперь очки достану? Проблема...
— Ноу проблем, — улыбается ему Форбс.
— Не «ноу», а «проблем», — упрямо говорит Михаил Михайлович. — У меня астигматизм.
А по проселочной дороге уже несся «хорх». За ним два «студебекера» с автоматчиками. Подлетели, остановились как вкопанные. Из «хорха» выпрыгнули Валерка Зайцев и подполковник Юзеф Андрушкевич. Андрушкевич был в одном мундире, с автоматом в руках. Он огляделся, понял, что все уже окончено, и бросил ненужный теперь «шмайсер» в открытую дверь штабного «хорха» на переднее сиденье.
Молча стояли солдаты, младшие офицеры — старшие посевных команд. Андрушкевич и Зайцев увидели в поле сгоревший бронетранспортер и еще что-то рядом с ним, что просто было невозможно узнать, — бывший санитарный «газик» советского медсанбата.
Опираясь на ручной пулемет, чтобы не упасть от головокружения, на оружейном ящике сидел полуголый старшина Невинный Степан Андреевич. У его ног валялся простреленный, испустивший дух детский резиновый мяч — красно-синий с желтыми полосками посредине.
Васильева, в заляпанном кровью халате, перебинтовывала Невинному его широченную грудь. Из-под бинтов проступало темное пятно.
— Я потом актик на списание составлю, Екатерина Сергеевна. На палатку, на аптечку, медикаменты... Вы мне подпишете? — тихо говорил Невинный. — А то начмед прицепится и до самого Берлина не отвяжется! Вы же его знаете...
— Помолчи, Степан, умоляю. Мешаешь мне. Не крутись.
Она закончила перевязывать его, обняла, поцеловала в лысину, прижала к себе и, может быть, впервые окинула взглядом все вокруг. Увидела распаханное и засеянное поле, только что принявшее бой; землю, пропитанную человеческой кровью; Вовку Кошечкина, лежащего выше всех; скорбную, съежившуюся фигурку Лизы; скончавшегося Сержа Ришара — его положили совсем рядом с мертвой Зиной Бойко, — и вспомнила Катя, как сегодня утром, глядя из окна второго этажа в медсанбатовский двор, она просила судьбу пощадить всех близких и правых. Значит, не все еще кончено... Не все.
Она оглянулась. За ее спиной стояли Валерка Зайцев и Юзеф Андрушкевич. Анджея почему-то не было.
— Вот, ребята, что у нас тут получилось... — горько сказала она Валерию и Юзефу.
За горизонтом грохотала канонада. Шла мощная артиллерийская подготовка, которая всегда предшествует большому наступлению. Грохот не прекращался ни на секунду. Он накатывался, будто океанский вал, обрушивался и, не успев затихнуть, снова возникал вторым валом, третьим, четвертым...
По дороге в сторону указателя «Берлин — 174 км» двигались советские и польские войска. Нескончаемым потоком шли моторизованные части, пехота, кавалерия. По обочинам, поднимая тучи пыли, катились танки, самоходные орудия, бронетранспортеры. Вся эта лавина текла мимо вспаханных и засеянных полей, мимо возвращенной и возрожденной польской земли.
Кончились три мирных дня в страшной четырехлетней военной круговерти.
У выезда из городка, неподалеку от бывшего лагеря для военнопленных, стоял строй «студебекеров» и «джемси» с белыми звездами на дверцах кабин — опознавательными знаками Соединенных Штатов Америки. Строй продолжали грузовики самых разных типов с английскими и французскими флажками и эмблемами. Это за освобожденными из плена союзниками пришел их собственный транспорт.
Все автомашины выстроились на обочине — «лицом» к проходящим войскам. Рядом с грузовиками стояли бывшие военнопленные. Они замерли не в строю, а вразброд, но молча и строго отдавали честь, провожая русских и поляков на войну, которая еще не кончилась. Может быть, для многих из них эти три дня так и останутся самыми-самыми... На всю жизнь. А может быть, и нет.
Навстречу движению колонны войск, в направлении старинного польского городка, мчался комендантский «виллис» с польским и советским флажками. За рулем сидел Санчо Панса. Рядом с ним — комендант города старший лейтенант Валерий Зайцев. Он стал комендантом вчера вечером и всю первую пасхальную ночь занимался подготовкой города к нормальной, невоенной жизни. Он уже знал, что утром второго апреля 1945 года обе дивизии покинут город, пойдут в последнее решающее наступление, и поэтому старался использовать оставшееся время на то, чтобы выжать из всех армейских служб — и польских, и советских — максимум того, что ему могло бы пригодиться тогда, когда он останется здесь один, без своих, с горсткой поляков Первой армии и со своим заместителем — старшим сержантом Светличным.
В деловой суматохе Зайцев пропустил выход медсанбата из города и теперь искал его по всей многокилометровой растянувшейся колонне войск.
Он заставил Санчо Пансу прогнать «виллис» в самое начало колонны и не нашел машин медсанбата. Тогда он приказал Санчо Пансе развернуться и поехал обратно, навстречу движению, вглядываясь в каждый автомобиль, в каждую повозку. Он вставал с места, всматривался в лица, заглядывал через колонну на противоположную обочину, где сквозь тучи пыли грохотали танки, и чуть не плакал от досады...