Чтение онлайн

как темно-серое рядно,

и небо заслонили,

но от заката все равно

остались, вбитые в темно

горя чеканкою красно,

ворота золотые.

Был краток их сиянья *?&с

Сгущались тучи, волочась,

но, зыбким золотом лучась,

мерцали те ворота

над чернотой прозрачных чащ

как свежевытертая часть

старинного киота.

57

И тихо верили сердца,

что если с детскостью лица,

а не с нахальством пришлеца

чуть-чуть коснуться багреца

мизинцем удивленным,

то наподобие л а р ц а

в руках дарующих творца

ворота эти до конца

откроются со звоном.

Но был упрям, как д'Артаньяя,

бархатноглазый капитан.

Н а д ним висел железный план —-

идти вперед, на океан,

где айсберги литые.

Он все предвидел, капитан:

ремонт, заливку и туман,

но в плане был большой изъян!

недоучел железный план

ворота золотые.

И капитан сказал нам «Шаи1»,

нас, подраскнсших тормоша, и

карбас, заданно спеша,

по волнам делал антраша,

а мы молчали, кореша,

нам было грустно-грустно;

жизнь лишь тогда и хороша,

когда отклонится душа,

перед природой не греша,

от заданного курса.

Я вахту нес. Я сплутовал.

Я втихоря крутнул штурвал,

но было поздно — прозевал! —

всё тучи залепили,

лишь край небес, алея, звал

туда, где канули в провал

ворота золотые...

1967

58

БАЛЛАДА

О

ЛАСТОЧКЕ

Вставал рассвет над Леной, Пахло елями.

Простор алел, синел и верещал,

а крановщик Сысоев был с похмелий

и свои чувства матом в ы р а ж а л.

Он поднимал, тросами окольцованные,

на б а р ж у под названьем «Диоген»

контейнеры с лиловыми кальсонами

и черными трусами до колен.

И вспоминал, как было мокро в рощице

(На пне бутылки, шпроты. Мошкара.)

и рыжую заразу-маркировщнцу,

которая л о м а л а с ь до утра.

Она упрямо съежилась под ситчиком.

Когда Сысоев, хлопнувши сполна,

прибегнул было к методам физическим,

к физическим прибегиула она.

Д е в а х а из деревни — кровь бунтарская! —

она (быть может, с болью потайной)

маркировала щеку пролетарскую

своей крестьянской тяжкой пятерней...

Сысоеву паршиво было, муторно.

Он Гамлету себя уподоблял,

в зубах фиксатых мучил «беломорину»

и выраженья вновь употреблял.

Но, поднимая ввысь охапку шифера,

который мок недели две в порту,

Сысоев вздрогнул, замолчав ушибленно

и ощутил, что лоб его в поту.

Н а д кранами, над баржами, над слипами,

ну, а т о ч н е е — п р я м о над крюком,

крича, металась ласточка со всхлипами:

т а к лишь о детях — больше ни о ком.

И увидал Сысоев, как пошатывал

в смертельной для бескрылых высоте

59

гнездо живое, теплое, пищавшее

на самом верхнем шиферном листе.

Казалось, все Сысоеву до лампочки.

Он сантименты слал всегда к чертям,

но стало что-то ж а л к о этой ласточки,

да и птенцов: детдомовский он сам.

И, не употребляя выражения,

он, будто бы фарфор или тротил,

по правилам всей нежности скольжения

гнездо на крышу склада опустил.

Л там, внизу, глазами замороженными,

а может, завороженными вдруг

глядела та зараза-маркировщица,

как бережно р а з ж а л с я страшный крюк.

Сысоев сделал это чисто, вежливо,

и краном, грохотавшим в небесах,

он поднял и себя и человечество

в ее зеленых мнительных глазах.

Она у ж е не ежилась под ситчиком,

когда они пошли вдвоем опять,

и было, право, к методам физическим

Сысоеву не нужно прибегать.

Она шептала: «Родненький мой...» — ласково.

Что с ней стряслось, не понял он, дурак,

Не знал Сысоев — дело было в ласточке.

Но ласточке помог он просто так.

1967

В.

Ьокооу

Пахнет засолами,

пахнет молоком.

Ягоды з а с о х л ы е,

в сене молодом.'

60

Я лежу, чего-то жду

каждою кровинкой,

в темном небе звезду

шевелю травинкой.

Все забыл, все з а б ы л,

будто напахался, —

с кем дружил, кого любил,

над кем насмехался.

В небе звездно и черно

Ночь хорошая.

Я не знаю ничего,

ничегошеньки.

Баловали меня,

а я —

как небалованный,

целовали меня,

а я — как нецелованный.

1956

ТРАМВАЙ

ПОЭЗИИ

В трамвай поэзии, словно в собес,

набитый людьми и буквами,

я не с передней площадки влез —

я повисел и на буфере.