Принцесса Конде
Шрифт:
Торопливыми шагами прелат удалился.
Два француза остались одни. Несмотря на просьбу продолжать ужинать, оба ни до чего не дотронулись. Себастьен неловко поводил больным плечом, стараясь унять бившую его дрожь.
– Вдруг король разрешил ему вернуться? – шепотом предположил он. – Вдруг и нам можно будет его сопровождать?
– Это невозможно! – Андре вздохнул, вытер руки салфеткой и принялся чистить серебряным ножичком одно из яблок, лежавших в вазе. – Даже если король и разрешит, то нужно еще согласие Ришелье, а Ришелье…
– Господа! – Папский нунций даже не вошел – вбежал в комнату. – Господа, Ришелье умер! Умер пять дней назад! Я могу испросить отпуск на два месяца и как частное лицо приехать во Францию! Мы можем вернуться, господа!
Андре перекрестился и отвернулся, чтобы никто не видел выражения его лица. Себастьен, подняв лицо к потолку, беззвучно молился, и на глазах его блестели слезы счастья. Ришелье умер! Во Францию, домой! Можно вернуться домой!
Наутро новость знали все.
Испанский двор лицемерно вздыхал и говорил французскому монарху и его супруге слова соболезнования, но на самом деле в политических и дипломатических кругах царила радость.
Спустя три недели после известия о смерти Ришелье господа де Шаплевиль и де Линь получили разрешение покинуть Испанию и вернуться во Францию. Но грустным было это возвращение.
Их задачей было сопроводить к месту последнего земного приюта гроб с забальзамированными останками папского нунция. Старика д’Анжеста убила радость. Он умер прямо во время мессы, посвященной избавлению Франции от тирании ненавистного кардинала Ришелье, пережив своего врага на полмесяца. Оформление необходимых разрешений и соблюдение формальностей, неизбежных в таком случае, заняло некоторое время.
Поскольку сообщение с Римом было прямым и регулярным, то до Мадрида быстро дошла фраза Папы Урбана Восьмого, сказанная им после смерти Ришелье: «Если существует Бог, Ришелье заплатит за все! Если Бога нет, ему повезло!» Испания ликовала.
Накануне отъезда оба француза, вызвавшихся сопровождать останки епископа Компьенского, были приглашены для приватной беседы не к кому-нибудь, а к самому генералу ордена иезуитов. Беседа с Муцио Вителлески заняла немного времени, но дала много пищи для размышления.
После выполнения скорбного задания оба молодых человека формально могли быть свободны. Себастьену было рекомендовано поступить на службу в полк, которым командовал молодой герцог Энгиенский. Андре должен был поселиться в Париже и получил рекомендательные письма к парижскому архиепископу.
Оставшиеся до отъезда дни приятели посвятили тому, что ежедневно наносили по двадцать-тридцать визитов. Они собирали письма, которые нужно было доставить во Францию. Большинство писем предстояло отдать адресатам прямо по пути, благо путь пролегал через все южные и центральные провинции.
Мадрид провожал путников ясной морозной погодой. Через пять дней после начала путешествия две кареты пересекли границу Франции.
– А старик оказался прав! – сказал Себастьен, провожая взглядом первый приграничный городишко. – Он возвращается домой, когда здесь уже нет Ришелье.
– Главное, что возвращаемся мы! – Андре, обычно столь сдержанный, сейчас позволил себе улыбаться открыто. – Ты не рад?
– Рад. Но вот погода…
В самом деле, погода испортилась. Родина встречала изгнанников дождем со снегом пополам и резким ветром. Небо во Франции было неспокойным…
Предпоследним декабрьским вечером в незаметном за старыми деревьями особнячке на улице Добрых Детей играли в шахматы двое соратников и сотрудников покойного кардинала де Ришелье. Хозяин дома, бывший государственный секретарь Шавиньи, и его гость Шарпантье, бывший секретарь кардинала, сидели в креслах у камина, пили подогретое вино и вели неторопливую беседу. На колени Шавиньи вскочила черно-белая кошка и потерлась о руку.
– Боже мой! – воскликнул Шарпантье. – Ведь это же Газетт, одна из любимиц кардинала!
– Да, дорогой друг, это она и есть. Госпожа д’Эгильон по моей просьбе любезно передала мне ее на мое попечение.
Шарпантье, симпатичный и расторопный молодой человек, обычно производил обманчивое впечатление на людей. Немногие знали, что за этой простодушной и даже несколько наивной внешностью скрывается острый и проницательный ум.
– Так-то, юноша. – Шавиньи именовал «юношами» всех, кто был моложе его. – Еще недавно мне казалось, что кардинал продолжает править и из могилы. Но вскоре все резко изменилось. Король очень болен и долго не протянет. Наследник престола – ребенок. Мы снова на пороге смут и потрясений.
– Шах. Но мне кажется, что вы торопитесь с выводами. Вспомните, Шавиньи, ведь господин кардинал крайне редко ошибался в людях. А ведь он рекомендовал королю именно Мазарини в качестве своего преемника.
Губы Шавиньи искривились в язвительной улыбке.
– Непогрешим, как известно, лишь его святейшество, и то я в этом сомневаюсь. И мне известны по крайней мере два случая, когда кардинал ошибался в людях. Один раз – в начале своей карьеры, недооценив Людовика XIII. Второй раз – недооценив Сен-Мара. И, кажется, третий раз он ошибся в отношении Мазарини.
Шавиньи наполнил бокалы вином из графина.
– Еще шах. Но почему вы так пессимистично настроены?
– Вовсе не из-за моей отставки. Я не так мстителен, как вы полагаете. Просто оцениваю нынешнее положение дел. Посмотрите, наша неугомонная и буйная аристократия, которую кардинал держал за горло, снова поднимает голову. Разве сможет Мазарини держать дворян в подчинении? Сомневаюсь.
– Вам мат, – Шарпантье отхлебнул вина и улыбнулся. – Кстати, насчет нашей аристократии. Могу поведать вам несколько интересных фактов. Конде намерен оспаривать завещание кардинала.