Чтение онлайн

– Ну и фантазерка ты у меня! – пробормотал я растерянно и помимо своей воли уставился на набережную, по которой прогуливались немногочисленные прохожие – в основном туристы. Поймав себя на мысли, что действительно пытаюсь рассмотреть среди них одинокую фигуру флорентийского живописца, я улыбнулся Диане, и, наверное, улыбка у меня вышла глуповатой.

Это был ее мир, часть самой Дианы, а она была крайне важна для меня вся, без исключений. Мы шли пешком по небольшим, узким улицам Флоренции – да и как можно передвигаться по-другому в этом городе, где откровения подстерегают путешественника за каждым поворотом и изгибом улиц? Старинный фонтан или изысканная площадь с уютными кафе – в этих изящных палаццо мог бывать сам Леонардо. Вот ты проходишь мимо роскошных дворцовых фасадов и заглядываешь в незнакомые храмы, чтобы полюбоваться живописью и мозаиками, зажмуриваешь глаза, оказавшись перед собором Санта-Мария дель Фьоре, пораженный его великолепием, чтобы подготовиться к тому, что ожидает тебя внутри. При всей своей колоссальности ни собор, ни кампанелла не обрушиваются на тебя, но лишь тепло касаются своей каменной грудью твоей груди. Они так совершенны, что им просто не нужно над тобой довлеть. Они словно стыдливо переносят во времени свою восхитительную совершенную юность.

– Остановись, мгновенье! – сказал я тихо, но Диана уже упорхнула дальше.

– Ты чувствуешь гармонию? Чувствуешь ее запах? – Она летела вперед в своих белых кедах, словно школьница. Было такое ощущение, что она проходила этим маршрутом много раз и знает его наизусть. Запах гармонии! Только Диана могла такое выдумать! Она все время что-то рассказывала, а я покорно ей внимал. Мы свернули с площади на улицу, и Диана бросилась мне на шею.

– Вот она, ты только представь… Галерея Уффици…

Перед зданием выстроилась внушительная очередь, и я с ужасом подумал, что нам придется простоять в ней несколько часов. Но на мое удивление очередь шла довольно быстро, и через пятнадцать минут мы уже купили билеты в галерею.

– Боже, Марк, можно ведь с ума сойти: мы здесь! Как подумаю о ценности этих шедевров, наполненной, накопившейся… нерастраченной… Нет… Ну, это действительно непостижимо. – Она словно разговаривала сама собой. – Здесь есть Фи-липпо Липпи, этот творец цвета и нежности. Марк, ты понимаешь?

Я следовал за ней, как за путеводным лучом, и все эти имена и картины слились для меня в единый совершенный образ Дианы в милых белых кедах, в образ женщины, которую я любил.

– Знаешь, Марк, я испытываю ностальгию по прошлому, красота которого кажется девственной. Понимаешь? Нетронутой и вечно юной.

Я молчал, радуясь, что она как будто и не ждала от меня внятных ответов. Так мы прошли несколько залов, пока Диана не вскрикнула: «Боттичелли!» – так, что все экскурсоводы в зале замолчали, а несколько туристов изумленно уставились на нас. Она что-то говорила мне об этом художнике и отчаянно жестикулировала. Из всего сказанного я запомнил только, что картина называлась «Весна», и еще милое лицо девушки на противоположной стене, девушки с развевающимися на ветру медными волосами, которые она придерживала, стыдливо прикрывая свою наготу. Но я был счастлив тем, что счастлива Диана. Мы вышли из музея и опять оказались на берегу Арно. Перед нами вновь раскинулась Флоренция: и мост Понте Веккио, и залитая медным светом набережная, напоминающая отдаленно Петербург.

Мы прошли еще несколько кварталов, и вдруг я увидел здание, которое было не похоже на все, что я видел во Флоренции до этого. Оно было словно отполировано и сверкало новизной, резко контрастируя с окружившими его старинными домами, что буквально дышат историей (местами облупившаяся штукатурка и потемневший камень облицовки лишь добавляют очарования и осознания их ценности). Это был музей современного искусства, и мне почему-то захотелось зайти – назло всей этой старине и идеальной красоте. Диана не сопротивлялась, а даже наоборот – обрадовалась моему такому явному желанию. Пусть современное – но все-таки искусство, живопись! Не сомневаюсь, что в глубине души она надеялась со временем обратить меня в свою классическую веру. Картины в этой галерее напоминали рисунки маленьких детей, несмотря на то что представлены они были великолепно: с совершенным светом и этикетажем во всю стену, объясняющим глубокий смысл полотен, так называемых шедевров современного искусства. В этом я начал уже неплохо разбираться благодаря Диане и количеству посещаемых выставок.

Я ходил по залам, словно что-то искал. Мы прошли весь этаж. Оставался последний поворот. Свернули в небольшую комнату. В ней не было практически ничего, только с потолка свисала лампочка, голая лампочка на нелепом металлическом шнуре. Из нее лилась вода, похожая на чистый желтый цвет. Мне показалось, что он освещает все пространство и меня самого. Цвет лился ниоткуда. Диана стояла рядом и с удивлением смотрела на меня.

– Тебя здесь что-то привлекло?

– Этот свет, – растерянно ответил я, – беспрерывно льющийся свет.

Диана подошла ко мне вплотную и поцеловала в губы.

– Вечно льющийся свет, – повторила она тихо. – Как вечная любовь. – И быстро вышла из зала.

Поэтому я не менял лампочку. Она была для меня самым важным и нужным элементом, единственной связью с той минутой, с тем ускользающим кратким мгновением, когда, находясь в том странном музее, я увидел льющийся ниоткуда свет и осознал всю полноту своего счастья, оказавшегося таким же кратким.

Иногда я целыми днями лежал на диване и смотрел на свет. Он в подробностях рассказывал мою историю. Я вспоминал каждый миг своей жизни с Дианой. Смотрел на свет и ждал, что решение обязательно придет.

– Все совсем не так… – говорил я.

– Ну так переубеди меня… – отвечала Диана.

Я бы все отдал за то, чтобы еще раз поговорить с любимой женщиной, не спорить, а просто слушать, слушать ее болтовню без остановки и наслаждаться этим.

Недавно я осознал, что любил ее без внешней шелухи, любил саму ее суть, а она, быть может, не понимала этого. Она хотела, чтобы ее любили как кого-то. Она хотела стать кем-то. Она уже никогда не поймет, что ее истинная сущность, о которой она сама знала так мало, – а часто и вовсе забывала, – та, которую я любил много лет (и люблю до сих пор), – это и было самое главное. То, что практически невозможно определить словами. Неуловимое, как мгновение подлинного счастья.

Все чаще я хочу перестать ее любить. Любить больно. Любить кого-либо больно. Не важно кого. Любить маму больно. Любить отца больно. Любить друзей на расстоянии – так легко и уютно. Никого нигде и никогда не впускать в свое сердце.

Вокруг любви столько всего, так много сказано. Так много разных коннотаций, как говорят искусствоведы. Кто-то из великих писателей сказал: «Как тяжело пользоваться словами, которыми до тебя пользовался кто угодно и как угодно…», и иногда мне кажется, что любви нет, есть какие-то базовые потребности в защите, материнской ласке, заботе, безопасности, – и это вот желание безопасности все или почти все путают с любовью, но господи, зачем же тогда я думаю о Диане снова и снова?

Вспоминаю, как вдруг в канун Пасхи заказал ей блины. Странно, что именно этот эпизод врезался в мою память, но памяти ведь не прикажешь: она может упустить что-то по-настоящему важное, но сохранить какие-то почти ничего не значащие моменты, какую-то жизненную шелуху, которая со временем вдруг становится неожиданно нужной, и ты понимаешь, что без этой шелухи жить было бы просто невыносимо.

Блины Диана терпеть не могла. Да и готовить-то не очень на самом деле умела, но в те счастливые времена совсем рядом с нами жила ее мама. Примерно через час, как я позвонил, мама Дианы уже суетилась на кухне с миской теста и удобной сковородкой, на скорую руку проводя мастер-класс, и когда я приехал с работы, Диана стояла возле плиты с поварешкой в руках, а гора блинов на столе росла на глазах.