Чтение онлайн

И, перегнувшись с седла, он так ловко выхватил поводья из рук Юлии, что она и ахнуть не успела. При этом пан Фелюс обдал ее зловонным дыханием, и стало ясно, что он вдребезги пьян. Этим, верно, и объяснялись нелепые речи о ведьмах. Однако, как истый «уродзоны шляхтич», он мог скакать верхом, даже не отрываясь от бочки с пивом, а потому всадил шпоры в бока своей клячи – от такой боли та взыграла, словно арабский скакун, и пан Фелюс полетел во весь опор, увлекая за собой коня Юлии, которая изо всех сил цеплялась за гриву, зная: если упадет сегодня еще раз, то уж не встанет.

Она попыталась оглянуться: обобранный холоп так и стоял с развязанным мешком и разинутым в стенании ртом, а Ванда, приподнявшись на стременах, что-то кричала, но Юлия не слышала: от резкого движения у нее снова мучительно закружилась голова, и она только и могла, что склониться на шею коня, желая сейчас одного: чтобы скачка прекратилась. Ей было безразлично, куда ехать, – лишь бы скорее это кончилось!

– Lacrima Christi! [43] – зычно провозгласил Жалекачский. – Виват lacrima Christi! Прозит!

– Виват! Прозит! – подхватили сидящие вокруг, опрокидывая свои кубки, и Юлия безнадежно опустила голову: кажется, напрасно ожидать, что тосты когда-нибудь иссякнут – как и запасы вина в замке. За что уже только не пили!

Похоже, хозяин видел для себя особенную честь в том, чтобы гости под конец пира были без языка и без ума, а потому то и дело поднимался с кубком или же передавал его кому-то из гостей с обрядным выражением: «В руце пана!» – «Из рук в руки!» – чтобы услышать новый и новый тост. Пили за здравие панов Жалекачских до седьмого колена, за здравие каждого из присутствующих поочередно, а за столом было человек тридцать, кабы не больше, причем каждый из поименованных опять возглашал здравицу в честь хозяина и хозяйки – каждый! – потом за здоровье бывших здесь дам и девиц – по счастью, чохом, – потом пришел черед всех пястов [44] , всей шляхты, всего духовенства, войсковых, палестры… Наконец пришла очередь латыни, которую отменно знали все католики: на латыни провозглашались тосты за благополучие отечества, за славу его и тому подобное; наконец, за раны Христа, за муки Христа, теперь вот – за слезы Христовы… И что будет потом?!

Заметив, что хозяин устремил на нее налитый кровью взор, Юлия поднесла свой кубок ко рту, изобразила глоток и отставила по-прежнему полный всклень, под прикрытие немалой поросячьей головы, одной только и оставшейся на блюде среди развалин каши и ломтиков репы. Сидевший напротив шляхтич давно уже скользил по этой голове алчным взглядом, и Юлия заранее примерялась, куда будет прятать свой нетронутый кубок, если падет ее последний бастион.

Какое же пьянство, обжорство, какое неряшество! Обглоданные кости, лужи вина… И это – дом польского дворянина! Что ж за радость без конца наполнять желудки да изрыгать выпитое и съеденное? И на некий сладостный миг Юлия вдруг как бы унеслась отсюда, как бы вернулась в не столь далекую еще пору жизни в родовом любавинском имении, на Волге, когда в праздники на широком барском дворе собирались хороводы, звенели песни, играл пастуший рожок и шла веселая пляска, угощение, раздавались подарки… Для соседей-помещиков, а случалось, и приезжих из столиц устраивались празднества с иллюминациями, фейерверком, домашним оркестром и хором певчих в саду. В английском домике, построенном стараниями деда-англомана, барона Корфа, подавали десерт и чай, в зале, освещенной восковыми свечами, горевшими в трех люстрах с хрустальными подвесками, накрывался обильный, но изысканный ужин с богатым серебром, саксонским фарфором, граненым хрусталем, вазами с фруктами и букетами цветов…

Юлия вздрогнула от нового крика:

– Виват! Прозит!

Господи, они опять за что-то пьют!

Сосед Юлии налил себе – в бутылке показалось дно, и он со всего маху польского гонору ударил ее об пол, ибо, как настоящий «уродзоны шляхтич», не выносил вида пустой посуды. Слуга метнулся за новой, но питух остановил его.

– Ясновельможный пан! – обратился он к хозяину. – Яви свою милость, вели прикатить сюда бочку: ведь ежели хлопец беспрестанно будет ходить за бутылками, то сапоги потопчет!

– Твоя воля для меня закон, carissime frater [45] Фелюс! – отозвался хозяин. – За твой драгоценный подарок я тебе, ежели хочешь, отдам на сегодняшнее пользование весь свой погреб. А ну, хлопцы, отведите пана Фелюса в погреба со всем возможным почтением!

Он хлопнул в ладоши – и пана Фелюса не стало рядом с Юлией, а она вновь перехватила налитый кровью, воспаленный взор хозяина.

Ох, плохо дело! Ведь именно Юлия была тем «дорогим подарком», за который пан Фелюс с первой минуты удостоился чести переместиться с непочетного «серого конца» стола, назначенного для самых незначительных лиц, куда он по привычке уже направился, поближе к хозяину, где и еда получше, и кубки наполняют порасторопнее, а теперь и вовсе можно пить без отдыха. Вместимость шляхетских желудков заставляла Юлию содрогаться. Превосходил всех, конечно, пан Жалекачский, но на нем не было видно почти никаких признаков опьянения. Все будто в бездонную бочку выливалось: этак мог пить какой-нибудь сказочный, ненасытный дракон, и самое ужасное, что похотливые глаза этого чудища почти не отрывались от Юлии.

У нее все еще болела голова после скачки, ломило в висках от чада сальных свечей и пьяного угара, царившего вокруг, и никак, никак в этом крике и шуме невозможно было сосредоточиться и обдумать, как удрать отсюда, куда, где искать Ванду, которая сперва пыталась остановить, догнать пана Фелюса, но отстала, осталась где-то на дороге. Может быть, сейчас она уже скачет себе в Вильно и думать забыла про глупую Незабудку, опека над которой отняла у нее столько сил и времени?

Эх, жаль, что хмель не берет Жалекачского! Если б он хоть на миг отвел от нее глаза, она как-нибудь ускользнула бы из-за стола, а уж там – Бог в помощь! Юлия с надеждой взглянула: не упал ли Жалекачский головой на залитый вином стол, как иные из его соседей? – и тихонько пискнула от страха, увидев, что он тяжело встал, шатнулся (нет, все же не прошли даром опрокинутые залпом гарнцы и гарнцы [46] !), оперся было о стол, но выправился и, чугунно ступая, двинулся, обходя стол. Мелкая шляхта угодливо повскакала с мест, но хозяин мановением руки приказал сидеть на местах, весь нервно передергиваясь, как марионетка, неуклюже продвигаясь к единственному свободному месту – рядом с Юлией.

Зачем? Ой, что теперь будет?

В нерассуждающем, почти детском стремлении хоть как-то оберечься она неприметно смахнула на пустое сиденье острую кость и с замиранием сердца воззрилась на пана Жалекачского, когда тот тяжело плюхнулся рядом и…

И ничего. Он даже не вздрогнул, словно сел на комара, а не на двухдюймовую заостренную кость! Повернулся к затрепетавшей Юлии, сцапал ее дрожащую руку, бесцеремонно потащил к губам. После жирного поцелуя Юлия чуть не закричала от отвращения, а пан Жалекачский, с трудом сведя воедино взгляды разбегавшихся глаз, изрыгнул:

– Пью за первую пару в полонезе!

Не глядя, опрокинул в себя так и оставшийся нетронутым кубок Юлии, с усилием поднялся и, шатаясь, как маятник, устремился к выходу, волоча за собой гостью, причем, не поспевая, она оставалась чуть сзади и могла видеть обломок своего бастиона, торчащий из могучего зада пана Жалекачского словно малая соринка. Да, пробить шкуру этого дракона было не так-то просто!

– Полонез! – раздался радостный визг, и, вихрем выметнувшись из-за стола и обогнав Жалекачского, из пиршественной залы ринулась дородная дама в белом дымковом платье, сшитом по моде двадцатилетней давности: очень декольте, с беленькими коротенькими рукавчиками, перехваченном под грудью трехцветным шарфом – символом европейской свободы. Высокая, довольно полная, с грубым лицом, мужскими ухватками, она неприятно поражала резкими манерами и повелительным обращением. Эта феодальная дама, одержимая страстью удержать улетавшую (уже давно улетевшую!) молодость, нещадно эксплуатировала прелести, которыми провидению угодно было ее наградить. Ее мощные формы тяжело колыхались, однако она летела стремглав, радостно провозглашая:

– Полонез! Наконец-то! Полонез! Танцуют все, панове, панове, танцуют все!

И, словно сухие листья, подхваченные неумолимым вихрем, в шлейфе ее платья тащились полу– и вусмерть пьяные паны-братья, которым сейчас, конечно, предпочтительнее было бы валяться под столом, однако никто из них не осмеливался отказать «белой даме».

И вот тут-то вспомнила Юлия слова из старой сказки: «Никто: ни паломник, ни торговец, ни бродяга, ни рыцарь – не мог проехать мимо сего замка, не будучи ограблен до нитки или попросту проглочен страшным драконом и его драконихой». Ведь эта дама и впрямь была женой дракона – пани Жалекачская, и ежели владетельный пан одержим был манией упаивать своих гостей до полусмерти, кабы вовсе не до смерти, то супруга его, пани Катажина, давно уже спятила от танцев. Эту страсть непременно должен был разделять всякий, и Юлия, не веря глазам, смотрела, как слуги волокли какого-то спящего мертвецки гостя, обнаруженного в укромном уголке: его принесли раздетого, прямо с постелью, облили водой – пани сама отвесила несколько пощечин для быстрейшего приведения его в чувство – и вот, кое-как одетый, он уже влачился среди последних пар, с трудом удерживаясь возле своей визави – какой-нибудь компаньонки, приживалки, клиентки, панны резидентки, как называли в Польше дальних родственниц или просто чужих, бедных, бесприданных девиц, обывательских дочек, живущих на попечении хозяев, призванных всячески им угождать и имеющих в доме прав меньше, чем комнатная собачка. Цивилизация и дичь смешались в этом поместье, где чета закоренелых самоуправцев правила бандами буйной шляхты!