Преторианец
Шрифт:
– Сейчас я… Искандер! Иди сюда!
– Иду!
Вдвоем они перетащили Лобанова в шатер и уложили на топчан. Лицом вниз. Переворачиваться на спину в ближайшие дни Лобанову не светило.
– А это кто его? Глянь, как по ребрам съездили…
– Сергий бился на арене, – строго сказала Авидия, – и победил четверых, выиграв ваши жизни!
Друзья смущенно засопели.
– Так он теперь… – пробормотал Эдик. – Как этот, как гладиатор, что ли?
– Почему только он? – В голосе девушки угадывалась усмешка. – Вы все – рабы-гладиаторы!
– И чьих мы будем? – резко спросил Искандер. – Чьи мы холопы?
– Вы принадлежите моему отцу, Гаю Авидию Нигрину! – просто ответила девушка. – Все, я пошла. Через два дня войско снимается и уходит, постарайтесь до того времени сохранить здоровье!
Сергий Лобанов дождался, пока Авидия Нигрина выйдет, и принялся хрипло ругаться, самыми черными словами поминая и Рим, и Антиохию, и дырки в пространстве-времени…
В первых числах сентября римское войско покинуло Антиохию. Легионеры шли налегке, груз достался не этим двуногим мулам, а лошадям – длинная-предлинная череда подвод, запряженных конными четверками и шестерками, тащилась по степи, напоминая Лобанову караван переселенцев в прериях Дикого Запада. Самое ценное из награбленного – золото, каракуль, рабов – везли в середке каравана. По обеим сторонам повозок-каррух бодро шагали римские солдаты, на флангах рыскали конные дозоры ауксилариев.
Земли, по которым двигался караван, прилегали к Дахским горам. В будущем, когда сюда нахлынут орды кочевников, когда бесчисленные стада их выжрут траву, вытопчут хрупкую почву, места эти назовут Каракумами. А пока кони и люди двигались по красивой местности, которую парфяне называли Апаварктикеной.
Травянистые склоны гор отливали бурым, иногда в прогибах луговин курчавились фисташковые и арчевые редколесья, а по днищам долин вились ленты «лесосадов» – густейшей поросли гранатника, миндаля, колючих груш, дикого винограда.
Гай Авидий Нигрин ехал впереди, на белом коне, держа направление на далекую родину Роксолана. Сенатор и консуляр, завладев немалыми богатствами, стал осторожен и в бой не рвался. Города Апаварктику и Рагав караван обошел по большой дуге, а каждую ночь каррухи загонялись за частокол лагеря-каструма. Да и сами легионеры поистратили воинский пыл. Только и разговоров было у вечерних костров – кто чего стяжал, да куда денет награбленное.
Легионеры хвастались золотыми браслетами, сдернутыми с женщин, убитых или просто изнасилованных, золотыми статерами, выбитыми из купцов и торгашей, увесистыми кусками золотых статуй – кистями, гнутыми руками, половинками плющеных, дутых голов, – доставшихся при дележке. «Куплю землицы, – мечтал Назика, парень с огромным носом, как у Фрунзика Мкртчяна, – югеров десять! Отслужу как надо и вернусь! Пахать буду, сеять… Не! Лучше я парочку рабов сторгую, пущай они пашут! В магистраты двину, к ветеранам у нас уважение имеют…»
«А я домик куплю, – рисовал светлое будущее Лонг, длинный как жердь, – в Субуре где-нибудь или на Эсквилине, где подешевле… Или таберну! А чего? Торговлишку поведу, харчевенку налажу, женюсь… Или нет, зачем мне жена, да? Куплю себе рабыню покрасивше!»
На десятый день караван выбрался к берегу широкой реки, плавно несущей свои мутные светло-желтые воды к бескрайнему Каспию.
– Окс! – радостно воскликнул Тиндарид.
– Ранха! – вторил ему Гефестай.
– Ты что-нибудь понял? – обернулся Эдик к Лобанову.
– Так эти варвары Амударью прозывают, – объяснил Сергей.
– Ты и меня в варвары записал? – насупился Чанба. – Какая еще Амударья? Амударья в Аральское море впадает!
– Будет впадать! – весомо поправил друга Сергей. – Лет этак через тыщу. А пока, ты уж извини, вся в Каспий сливается!
Каррухи выехали на берег, заросший высоким тростником, и потянулись к западу, скрипя колесами по прибрежной гальке. Вскорости заросли опали, завиднелись мерно качавшиеся мачты кораблей, потом явились взгляду и сами суда. Это были либурны, невеликие посудины с одинаково острыми носом и кормой, движимые парусом на единственной мачте и веслами в два ряда.
«Порт-Окс» был защищен – с берега его огораживал частокол с двумя башенками на валу и ров, полный воды.
По всему каравану затрубили букцины. Горнист на башенке сыграл салют. Со скрипом распахнулись ворота, толкаемые мореходами, и каррухи прогрохотали по горбатому мостику, прячась под защиту стены. «Финиш!» – подумал Лобанов. Переход окончен, осталась переправа. Через море, к нефтяным берегам Апшерона. А там опять – труба зовет, марш-марш вперед! По долинам и по взгорьям Кавказа, к берегу шумнокипящего Понта Эвксинского, во град Питиунт. Все дальше от края Ойкумены, все ближе к Вечному Городу, к Столице Мира, к Великому Риму. Ох и долог путь…
В порту стояли три дня. Сначала ждали, когда подойдут четыре большие триремы, посланные вверх по течению Окса. Римляне искали водный путь в Индию, но ушли не дальше сотни миль – до порогов.
На третий день всю реку запрудили черные парфянские камары, одномачтовые, но с двумя парусами на каждой, – купцы подрядились перебросить войско агрессора за наличку. Удлиненные корпуса камар расширялись к корме, а носы были украшены головами баранов, резанными из дерева.
– Ничего личного, – криво усмехнулся Лобанов, – только бизнес!
Он стоял на палубе триремы «Майя», у самого борта, опираясь на оградку-релинг из стоек и крестовин.
– Как говорил мой дед Могамчери, – сказал Эдик, – «Если на том свете водятся деньжата, то душонки лавочников организуют экскурсии по кругам ада для туристов из рая!»
– Всегда мечтал поплавать под парусами! – прищурился Гефестай.
– Моряки говорят: «ходить по морю», а не плавать! – поправил друга Искандер и задрал голову: – А хороша лоханочка!
Лобанов тоже поднял взгляд. Трирема его впечатлила – это был настоящий корабль, почти сорокаметровой длины, и в ширину метров десяти. Крутой форштевень загибался как у броненосца «Аврора» – вниз и заканчивался тяжелым тараном-рострумом, выше торчал противотаран-проемболон. У триремы было три мачты – передняя и задняя несли по косому латинскому парусу, а на средней вздувалось по три прямых. Но пока что ветрила были сняты, скатаны и сунуты в чехлы – выбираться к морю следовало на веслах. Они торчали с каждого борта триремы, в три ряда. Самые верхние весла были и самыми длинными – и самыми тяжелыми. Зато ими гребли с палубы, не задыхаясь в застойном воздухе нижнего, гребного яруса, с его вечными потемками.
– На весла, живо! – прикрикнул на четверку Сангибан, кормщик триремы, по-русски – старпом, по-римски – губернатор. Это был пузатый, добродушный дядька из аланов. – Ты и ты! – Губернатор указал на Искандера и Сергея. – Гребете шестым, на пару! А вы, – обратился он к Чан-бе и Гефестаю, – садитесь за седьмое! По местам!
Лобанов спустился под навес-табулат и сел за весло, больше похожее на телеграфный столб, а лопасть была такая… Застели ее скатертью, и готов столик на четверых!
Ясно, что руками такое веслище не обхватишь, и к нему приделывали специальные скобы – за них-то гребцы его и тягали.