Чтение онлайн

Однажды мимо прошли Леннон, я и Владимир Дурнев. Время не имело срока годности. Кабан помнил обо мне: он обходил ягоды костяники, давая возможность мне отдыхать и питаться. Сверху сквозь снег, как баночка с рыбьим жиром, проглядывало и светило солнце.

Как-то мы наткнулись на Войну Алой и Белой розы. Кто победил, я не помню. Это была одна из самых жестоких войн с самым красивым названием.

Снег то был толще, и в норе было теплее и темнее, то иногда становился совсем прозрачным, и сквозь него виднелось очертание очередного неба. Я наслаждался жизнью. Я чувствовал, как малый круг кровообращения во мне гонит кровь. Понять кабана было трудно. Он обходил озера и искал путь, где снег был толще. Я отставал только в воспоминаниях детства.

Наш поселок, который ютился у речки Чая, весной затопляло. Люди переселялись на крыши домов и ждали, пока вода спадет. После ухода воды в огородах, в маленьких лужах, было множество рыбы. Ребятня немного оставляла себе для ухи, а остальную ведрами долго носила обратно в реку.

Кабан сроднился со временем. Это было его время. У меня лишь колыхался в щитовидке йод — от путешествия, длинного и сонного. Мы уже шли рядом. Через толщу снега было слышно, как шепчутся звезды. Строятся города и посмертно рождаются деревья на земле. Меня не волновало, куда мы придем. Кабан лежал рядом, согревая меня своим космосом. Но я все еще боялся его.

Сколько мы шли, сколько я пропустил своих дней рождений, в которые за песню «Тополиный пух» 6 января приносили в целлофановых пакетах под мои двери именно этот пух, было трудно сосчитать.

Зверь долго не задерживался на одном месте. И вот мы снова с туманами на лбу, убрав сознание, гордость, от которой всегда болит гортань, боремся с пространством. Однажды мы наткнулись на маленький ручеек. Он тек из большого озера. Пробивался сквозь траву, подтачивал снег. Он тоже шел в большой город. Но нам с ним уже было не по пути.

Если спать в меридианном направлении север-юг, то выспишься на 60 минут раньше. Это я понял не сразу, это медленно входило в меня — органично, само собой, это помогало раньше встать и продолжать путь. Путь даже не тела, а путь сознания, которое незаметно таилось где-то в теле, но в нужный момент напрягало волю и выбирало решение, которое подвергалось сомнению, но всегда становилось верным.

Кабан чувствовал мое сознание, не тело, не треск веток с тоннельным гулом дыхания, а именно сознание, которым и старался управлять, так как сущностью был ближе к нему.

Первый раз под ногами было так много черники. Синяя, сладкая — холодила ладонь, отогреваясь во рту. Это было круглое черничное место, вероятно, рядом с деревней. Этим местом дорожили, ругали детей, когда те приносили домой еще не созревшую ягоду.

Здесь мы стояли долго. Кабан исследовал болото, наслаждаясь треском мерзлой черники. Мы ели инстинктивно, делая параллельные норы, которые потом сходились в одну, и на каком-то расстоянии опять видели друг друга. И это были наши сущности, готовые к существованию ради чего-то очень простого, неопределенного, где вечность была непослушнее ребенка, и мы скорее следовали этому открытию, чем решали задачи погони. Сознание четко понимало, когда начиналось будущее (как дети чувствовали начало раздражающего звонка на новый школьный урок), и откидывало все прошедшее, ибо оно было бессмысленным грузом, но заигрывало с настоящим, которого практически не было, ибо оно мгновенно исчезало.

Мы продолжали путь. Уровни сознания то убыстряли наш ход, то замедляли, и только язык бугорками своими чувствовал роскошность существования звездного неба и справедливости, которая была длиннее жизни.

Времени было настолько много!.. И, растворившись в пути, на черничном болоте, на каком-то уровне сознания мы попали в сети Facebook, который нас буквально втянул в свое бессознательное существование на земле. Кабан набирал себе друзей. Здесь на какое-то время мы потеряли друг друга из виду, но друзья у нас были общие, и мы могли разглядывать одни и те же картинки, читать одну и ту же информацию, изредка для порядка отмечая «мне нравится». Кабан брал в друзья всех без разбора. Скоро он подошел к цифре 5000. Это было много. Были политики, оппозиционеры, работники интернет-магазинов, пресс-службы ЖКХ, ведущие специалисты архитектурных мастерских. Все рассуждали о жизни, выкладывали фотки домашних животных. Все хвалились, старались блеснуть умом. Facebook напоминал бал времен А. С. Пушкина в Петербурге.

Черничное болото было вытоптано, и, с синими губами от ягоды, мы шли дальше. Небо было ни к чему, у него не было травы, которая даже тоннель украшала и сдирала с нас прилипший снег.

Пока глаза снова привыкали к темноте, временно действовали мысли. На самом деле глаза смотрели, уши слушали траву и далекий шелест звезд, ноздри вдыхали снег вперемешку с землей из-под копыт Префекта, и говорить было необязательно.

Озерный туман заходил в наши норы и бережно стоял у стенок так, как будто больной, не шелохнувшись, держал под мышкой градусник. Речь все равно бы была болезнью горла, непослушная, как рысь. Я шел за Префектом. Размеренный шаг навевал воспоминания.

Мои предки по отцовской и материнской линии были раскулачены. В одну ночь всех посадили на телеги, разрешив с собой взять маленькие узелки с одеждой и едой. И долго везли в глубь сибирских лесов. Там дали лопаты, топоры, пилы, чтоб сделать землянки и перезимовать. Страх, как щенок под телегу, забился в самые гены. Многие выжили. Но с кулаками никто не считался. Выживали кто как мог. Постепенно обустраивались. Строили деревянные дома. Женились. Растили детей. Отмечались в комендатуре. Ручной пилой валили огромные деревья для страны. На эту работу ходили на равных мужики и женщины. За невыполнение нормы наказывали. Техники не было. Огромные лесины подтаскивали издалека к складу — волоком, веревками. Чтоб было легче таскать бревна, несколько километров утаптывали и заливали водой. И когда подмерзало, взявшись по нескольку человек за канат, тащили бревно для огромной, великой, непобедимой страны.

Кабан как будто знал все это. Знал мои думы. Моих родителей. Но мы шли вперед. Вернее, мы просто шли. Без цели. В большой город. А еще точнее, мы просто жили, не задумываясь, что первично, материя или сознание.

Я привык идти без отдыха по многу часов. Меня этому научил кабан, расслабленно дышать, раздвигая пространство сознанием. Единого целого из нас не вышло.

У очередной деревни снег был мелкий, и нас заметили. Заметили вначале собаки, привязанные крупными цепями к теплым будкам, потом коровы повернули на мощных шеях свои головы, потом люди. Люди смотрели молча, как мы идем по полю. Они не кричали, не хватались за двустволки, как будто это было для них совсем привычно — видеть непонятное. Они проводили нас взглядами далеко-далеко, до последнего мгновения, когда нас еще можно было отличить от вдали стоявших стогов сена. Люди жили такой же жизнью. Они принимали в гости зиму, потом весну, лето и осень. И это много-много раз повторялось.

У леса мы вошли в снежный тоннель. Для нас это было привычнее. Кабан ждал меня. Я наткнулся на него неожиданно. Я думал о своем, поэтому вперед не смотрел. Мы остановились. Я уткнулся в его шерсть, которая была вся в ледяных сосульках. Кабан был теплее меня. Мы долго отдыхали, одновременно дыша и, казалось, одновременно думая. Я заснул.

Но это был не сон. Я шел вперед. Передо мной было два тоннеля. Вначале я прошел с километр по одному. Вернулся. Пошел по другому. Нигде не было шума. Хотя я должен был слышать иногда хоть какой-то глухой звук. Мы жили одновременно.