Чтение онлайн

— Передаем то, что получаем. Вся почта регистрируется, можете проверить.

Учитывая отрицательное отношение ко мне ультрарадикальной, антисоциалистической прессы, я считал, что в моей почте обязательно должны быть и злые письма. Но их почему-то не было. Поистине психологическая загадка! Размышляя над этим странным феноменом, я прихожу к выводу, что так называемая левая, а по сути самая что ни на есть правая пресса периода перестройки неадекватно отражала настроения людей. Правда, позже пришло несколько негативных писем.

Одно из них, кстати, переслали мне из Президиума Верховного Совета СССР. Оно было написано от руки на бланке народного депутата СССР. Давая советы, автор вежливо писал: он допускает, что «слава» вокруг меня чьей-то умелой рукой создается многие годы, но в этом виноват я сам. В условиях, когда «партия с каждым днем теряет свой авторитет», убеждал меня автор, даже если я выйду на Красную площадь и поклянусь в своей невиновности, чистоте именем матери, в стране никто не поверит. «Нужно время». Поэтому, принимая во внимание обстановку в партии и государстве, автор письма предлагал мне подать в отставку. И далее писал: «А в ближайшие годы ситуация прояснится, и все встанет на свои места».

Под письмом стояла подпись: «С уважением Т.Авалиани, Кузбасс».

Что ж, я воспринял письмо как факт, как точку зрения. Другая многократно повторявшаяся точка зрения была выражена в письме инженера И.Демина из Ростова-на Дону. Он писал: «Элитаристы всех мастей, противники социализма не могут простить вам выступлений в защиту принципов социализма, за общественную собственность, за интересы трудящихся, против частного предпринимательства, расформирования колхозов. С тревогой наблюдаю, как на местах элитаристы и противники социализма раздувают в массах недоверие к вам, выставляя вас как коррумпированного бюрократа, предвещают вашу отставку. Знаете ли вы размах этой кампании, возглавляемой определенными группами? В этих условиях ваше молчание нас тревожит. Займите активную позицию как депутат. Ни в коем случае не подавайте в отставку. А если подали заявление, возьмите его обратно. Держитесь!! Вам терять нечего. Не разочаровывайте наших надежд».

Что и говорить, сотни душевных писем были для меня бальзамом. Я их бережно храню. В конце концов это не просто частная переписка. Они являются важными политическими документами наших дней, и, думаю, когда-то будут опубликованы.

И еще. В час испытаний, выпавших на мою долю, рядом со мной были всегда семья, верные друзья, товарищи. Когда дела идут благополучно, мы как бы не замечаем друг друга. Но стоит грянуть грозе, как сразу становится ясно, есть ли у тебя настоящие друзья и что такое святое чувство товарищества. Друзей у меня оказалось больше, чем я предполагал. Ни один от меня не отвернулся.

Кстати, в почте попадались письма и от людей знакомых. Пришла, например, большая телеграмма от Льва Давыдовича Будницкого. В Томске он вырос в крупного хозяйственника, стал директором крупного завода, Героем Социалистического Труда. Лев Давыдович телеграфировал:

«Узнал из газет об оскорбительном выступлении в ваш адрес следователя Иванова. Вы проработали в Томской области семнадцать лет. Почему у нас не было коррупции, злоупотреблений? Потому что вы были нетерпимы к недостаткам, нечестности, нарушениям морали. Потому что вы лично были образцом скромности, честности. Поэтому мне совершенно ясно, что заявление Иванова — это злостная клевета».

Письма шли от рабочих и инженеров, от военных и учителей, от людей всех возрастов и многих национальностей — русских, украинцев, азербайджанцев, армян, евреев, татар… Преподаватель Военной академии имени Ф.Э. Дзержинского подполковник В.В. Круглов так заканчивал свое письмо: «Егор Кузьмич! В интересах партии вы должны, вы обязаны выдержать этот удар и не сдавать своих партийных позиций. Отстранение гибельно для партии. Ради партии надо все выдержать!»

Я отобрал около пятидесяти писем, содержавших особенно точные оценки складывающейся ситуации в стране, попросил снять с них копии, сложил в папку и как-то вечером передал Горбачеву. В отобранных письмах речь шла не только и не столько обо мне, сколько о положении в стране, о трудностях перестройки. Я не сомневался, что, прочитав эти тревожные письма, Михаил Сергеевич найдет способ обсудить складывающуюся обстановку. Либо на заседании Политбюро, либо в личной беседе.

Я ждал день, второй, третий. Прошла неделя, другая.

Михаил Сергеевич молчал.

Так что все же это — тактика или стратегия?

27 июня 1988 года, накануне XIX партийной конференции, я получил письмо такого содержания:

«Вы сейчас перед конференцией очень заняты, и попасть к вам трудно. Поэтому убедительно прошу вас обязательно прочитать мое письмо, может быть, последнее. Вопрос стоит о моей чести. Я сейчас из бывшего руководителя превращаюсь в преступника. Такое общественное мнение создают некоторые газеты и журналы. Еще и еще раз прошу поверить мне, коммунисту, что я никогда никаких подачек, взяток не брал и никому не давал. Все это клевета! Направленный удар по мне. Есть группа обиженных людей, которые хотят уничтожить меня и отомстить за все, что я сделал в борьбе с негативными явлениями в республике при большой помощи ЦК КПСС. Очень прошу внимательно рассмотреть мою просьбу и по справедливости решить мои вопросы. С большой надеждой смотрю и жду, что наш Центральный Комитет оградит от клеветы коммуниста.

С большим уважением к Вам Усманходжаев».

Усманходжаева до 1983 года я не знал, никогда с ним раньше не общался. Предложение выдвинуть его на пост первого секретаря ЦК КП Узбекистана поступило от Черненко. В тот период Андропов уже лежал в больнице, и кадровые дела все больше переходили к Черненко.

Осенью 1983 года, когда решался вопрос с Усманходжаевым, Черненко был вторым секретарем ЦК, но уже заметно возрастал вес Горбачева. Хотя он занимался вопросами сельского хозяйства и формально не мог оказывать решающего влияния на кадровые назначения. Однако в кабинете Черненко я часто заставал Михаила Сергеевича, и он принимал активное участие в обсуждении кандидатуры. Когда Черненко рекомендовал Усманходжаева, Горбачев и другие члены Политбюро и Секретариата ЦК его поддержали.

Таковы факты. Впоследствии от самого Усманходжаева стало известно, что Гдлян уговорил его дать показания против меня под таким «соусом»: будто бы он, Усманходжаев, отблагодарил Лигачева за назначение первым секретарем ЦК Компартии Узбекистана.

Перед XIX партконференцией, когда я получил письмо от Усманходжаева, я посчитал, что во всем должно разобраться следствие. Разве мог я предположить, что письмо от Усманходжаева не будет последним, что я получу от него еще одно письмо?

И какое!

Но тут следует воскресить в памяти последовательность событий.

Усманходжаева арестовали 19 октября 1988 года. На первом допросе он вообще отрицал свою причастность к взяткам. Затем допрос был продолжен в воскресенье, 23 октября, хотя юристам хорошо известно, что без самой крайней необходимости по воскресным дням следственные действия не проводятся. Тем не менее следователи организовали допрос именно в воскресенье. Думаю, это было сделано с целью психологического давления на обвиняемого, создания взвинченной атмосферы. И еще для того, чтобы обойтись без лишних свидетелей.