Предатель
Шрифт:
Тошно вспомнить начало года — тоска душила, спать не могла, извелась… слава Богу, уладилось. Вроде недавно провожали… Как время бежит: не успеешь оглянуться, Господи Исусе, спаси и помилуй. Молитовку прошептала невольно, а прошептав, усмехнулась: эх, Кирочка, скоро совсем как баба Сима будешь!..
Дежурка уже опустела. Кира помыла чашки, выплеснула из чайника трухлявую заварку (Бронников называл ее «нифелями», по-блатному) и села в ординаторской разобраться с историями болезней.
Окно смотрело на задворки 1-й Градской — несколько приземистых строений (морг, к счастью, отсюда виден не был), кусты, два штабеля бетонных плит справа… высокий забор, ступенчато охватывающий территорию, а за ним — мрачноватое сейчас, темное сгущение Нескучного сада.
Потянулась к телефону.
— Привет…
— О, привет! — домашним, спокойным голосом сказал Гера. — Как дела?
— Да ничего, — она вздохнула. — Сижу вот. Домой хочу… У вас что?
— А мы как раз из дома.
— Куда это?
— Снег идем смотреть.
— Эка невидаль, — она рассмеялась. — Не простудитесь?
— Нет, мы по-зимнему. Портос, правда, босиком и без шапки.
— Бедная собака… Пусть Леша шарф возьмет.
— Уже, — сказал Бронников.
Около одиннадцати она еще раз заглянула в реанимацию, потрепалась о том о сем с Валей Симоновой и уже в первом часу ночи села у стола в дежурке.
Наступило время отдыха, точнее — передышки.
Спать совершенно не хотелось. Кира выпила чашку крепкого сладкого чаю, извлекла из своего тайника между какими-то старыми папками в шкафу три писчих листа (бумага вечно была в дефиците) и написала на первом быстрым наклонным почерком:
— Артемка, дорогой мой, здравствуй!
Начала было грызть ручку, прикидывая, с чего начать, чем продолжить, как вместить в письмо все, что она рассказала бы Артему при встрече… ах, как много бы рассказала, как сладко бы ему пожаловалась! Да ведь бумага — не человек… это Герка обладает счастливой способностью бумаге как собеседнику все выложить… на то он и писатель.
Вздохнула, раздумывая об обстоятельствах жизни. Их так много… но главное, конечно, рассказать о Гериных делах — об этой злополучной сцене в ЦДЛ. Прямо не напишешь — письма перлюстрируют… а если обиняками, то поймет ли?
Вздохнув, совсем уже было собралась написать первую, совершенно необязательную, фразу, как дверь раскрылась, и в дежурку заглянула дежурная медсестра:
— Кира Васильевна! Совсем ему что-то плохо!
— Да? А спазмолитик кололи?
— Какой спазмолитик? — оторопела Люда.
— Ну какой? — но-шпу.
— Вы не назначали.
— Вот тебе раз. Посмотри внимательней. Барсукову я назначала но-шпу.
— Да при чем тут Барсуков?! Барсуков спит давно. Я про новенького.
— Про новенького? Что, плохо?
— Плохо! И анализы пришли.
Чертыхнувшись, Кира пошла за ней на пост.
Присев у стойки, она внимательно вчитывалась в листки анализов. Амилаза повышена. Ну да, повышена… но совершенно не критично. Лейкоциты тоже — и тоже слегка. Верхняя граница нормы. Что это значит? И амилаза, и лейкоциты… как сговорились… но совсем немного. По верхней границе. Только лейкоциты чуть перескочили…
— Пойдем, — сказала она Нине. — Посмотрю еще раз.
Она шагнула в проем палатной двери и сразу ощутила то облако несчастья и мучительного напряжения, что сгустилось вокруг койки вновь поступившего.
Валерий Никифорович вел себя подобно личинке, поставившей своей целью выбраться из опротивевшего ей кокона. Роль кокона играло больничное одеяло: лежа на боку и свесив голову за край койки, Валерий Никифорович то медленно поджимал ноги, принимая позу невиданных размеров эмбриона, то так же медленно вытягивался — весь, сколько можно, до предела — так что голые ступни с напряженно вытянутыми большими пальцами высовывались между прутьев кроватной спинки; выждав долю секунды, начинал сантиметр за сантиметром переваливаться на живот; и снова на бок. При этом он издавал негромкое, но беспрестанное дребезжание, производимое прохождением сдавленного «господи ты боже мой господи ты боже мой» сквозь крепко сжатые зубы.
— Ой, доктор, — сипло сказал он, когда Кира подошла. — Ой, сделайте что-нибудь, доктор!
— Повернитесь на спину.
Она вновь осмотрела его. Живот мягкий. Защитного напряжения мышц нет. Жара нет. То есть?.. да, аппендикулярных симптомов нет.
— Болит там же?
— Всюду!.. — выдавил Валерий Никифорович. — Всюду болит, доктор! И тошнит меня!.. спать никому не даю!..
Симптомов нет — и все же аппендицит? Или панкреонекроз?.. Спокойно. Все-таки конкретных показаний к операции нет. Во всяком случае, пока нет. Да и экстренная все равно занята…
— Сейчас, Валерий Никифорович, сейчас. Потерпите. Люда, пойдем! Распишу капельницу, всю ночь капать. И холод на живот.
Вернувшись в дежурку, расхаживала по диагонали комнаты с чашкой чаю в руках. А если ретроцекальный? С ума можно сойти… Если все-таки аппендицит, а ты медлишь, сомневаясь? Нагноившийся воспаленный отросток прорвется (она просто видела сейчас, как он, паразит, яростно пламенеет там, все больше наливаясь фиолетовым некрозным сиянием), гной хлынет в брюшную полость… стремительно воспаление… перитонит… вытаскивай потом, если сможешь, с того света!.. А если не медлишь, а тащишь человека на стол — и обнаруживаешь полное отсутствие объективных показаний?.. тоже ничего хорошего. «Вот тебе, Светочка, и простой диагноз», — пробормотала она, вспомнив недавний разговор с практиканткой.
Минут через двадцать снова заглянула в палату.
Шнур капельницы поблескивал в тусклом свете ночника. Ей показалось, что Валерий Никифорович крепко спит, но при ее приближении он широко раскрыл глаза и отрапортовал испуганным и счастливым голосом:
— Отпустило, доктор. Отпустило!..
Нежданный снег мелкими коготками царапает темное стекло, ветер посвистывает в щелях. Вот шквал налетел, деревья под окном загудели, как органные трубы. Кажется, что больница — это тонущий корабль, в кубриках которого матросы безмолвно ждут спасения.