Чтение онлайн

– Ах, Грантли, у меня же времени нет. Я и так кручусь.

Эшенден понял намек. Ловушка была расставлена, оставалось только клюнуть на приманку. С робким, застенчивым и извиняющимся видом он обернулся к миссис Кейпор:

– Если бы вы могли давать мне уроки, это было бы великолепно. Вы сделали бы мне большое одолжение. Конечно, если вас не затруднит. Я ведь здесь на отдыхе, дел у меня никаких, так что я готов заниматься в любое время, лишь бы вам было удобно.

От его внимания не ускользнули торжествующие взгляды, которыми мгновенно обменялись супруги, и ему показалось, что в голубых глазах миссис Кейпор сверкнул мрачный огонек.

– Давайте говорить по-деловому, - сказал Кейпор.
– Моей дражайшей половине совсем не помешают лишние деньги на мелкие расходы. Десять франков за час вам не дороговато будет?

– Отнюдь, - ответил Эшенден.
– Если за эти деньги я сумею найти опытного преподавателя, я буду считать, что мне повезло.

– Ну, что ты скажешь, милая? Уж один-то час ты сможешь выкроить. И этому джентльмену ты сделаешь любезность. Он удостоверится, что не все немцы дьявольские отродья, как о них думают в Англии.

Миссис Кейпор сидела нахмурившись, и Эшенден с опаской подумал о предстоящих уроках. Придется-таки поломать голову: одному богу известно, о чем можно целый час разговаривать с этой кислой и угрюмой особой.

Тем временем она пересилила себя:

– Я охотно буду заниматься с мистером Сомервиллем.

– Мистер Сомервилль, поздравляю вас!
– шумно воскликнул Кейпор.
– Вы получите истинное удовольствие. Итак, когда вы приступаете - завтра в одиннадцать?

– Если миссис Кейпор не возражает, я готов.

– Что ж, можно и в одиннадцать, - согласилась она.

Эшенден оставил их наедине - пусть радуются, что их хитрость удалась. Когда же на другое утро ровно в одиннадцать раздался стук в дверь (они условились, что будут заниматься у него в номере), он не без трепета пошел открывать. С этой далеко не глупой и экспансивной немкой следовало держаться открыто, слегка опрометчиво и очень осторожно.

Миссис Кейпор была мрачнее тучи. Ей явно претило всякое общение с ним. Тем не менее они устроились за столом, и она довольно властным тоном начала расспрашивать, что он читал из немецких авторов. Она аккуратно исправляла его ошибки и терпеливо объясняла непонятные грамматические конструкции. И хотя ей претило всякое общение с Эшенденом, было видно, что заниматься она намерена по-серьезному. У нее была, по-видимому, преподавательская жилка, и уже очень скоро она увлеклась уроком, едва не позабыв, что перед ней сидит злодей-англичанин. И только усилием воли она заставляла себя вспоминать об этом. Эшенден не без скрытого удовольствия наблюдал, как она борется с собой; и когда днем он встретил Кейпора и тот поинтересовался, как прошел урок, он мог положа руку на сердце ответить, что остался весьма доволен миссис Кейпор превосходный педагог и занимательнейший собеседник.

– Что я вам говорил? Она необыкновенная женщина, - произнес Кейпор со своим привычным веселым смехом.

И Эшенден почувствовал, что впервые за все время он говорит без притворства.

Прошло несколько дней, и Эшенден понял, что миссис Кейпор согласилась давать ему уроки лишь ради того, чтобы Кейпор имел возможность сблизиться с ним; на уроках они беседовали исключительно о литературе, музыке и живописи; когда же Эшенден, желая проверить свои наблюдения, завел разговор о войне, она сразу оборвала его.

– Думаю, что нам не стоит касаться этой темы, герр Сомервилль, сказала она.

Занятия продолжались, она занималась с ним самым добросовестным образом, лучшего преподавателя нечего было и желать, но по-прежнему на уроках она сидела насупленная, и только любовь к своему предмету на время заглушала в ней органическую неприязнь к нему. На какие только уловки не пускался Эшенден: он прикидывался галантным, остроумным, униженным, благодарным, восторженным, простодушным, застенчивым - и все понапрасну. Ничто не могло растопить ее ледяную враждебность. Она была фанатичкой. Ярая и убежденная националистка, одержимая манией немецкого превосходства, она лютой ненавистью ненавидела Англию, в которой видела главного врага. Она мечтала о том времени, когда Германия, затмившая своим могуществом Древний Рим, установит господство над миром и приобщит все прочие народы в благам немецкой науки, культуры и искусства. Эта великолепная в своей беспардонности доктрина забавляла Эшендена. Вместе с тем она была умная и начитанная женщина. Она владела несколькими языками, у нее был тонкий литературный вкус. Она неплохо разбиралась в современной музыке и живописи, и на Эшендена это произвело впечатление. Как-то раз перед обедом он слушал, как она играла один из блестящих этюдов Дебюсси; играла небрежно - ведь эту легкомысленную вещицу сочинил француз, - досадуя и одновременно восхищаясь ее очаровательным изяществом. Когда Эшенден сделал ей комплимент, она пожала плечами.

– Нации декадентов, и музыка у них декадентская.

Затем сильными пальцами она взяла первые мощные аккорды бетховенской сонаты и остановилась.

– Нет, не могу, давно не бралась за инструмент. Да и потом, что вы, англичане, смыслите в музыке? После Перселла1 у вас не было ни одного настоящего композитора!

– Что вы на это скажете?
– с улыбкой обратился Эшенден к стоявшему рядом Кейпору.

– Пожалуй, так оно и есть. В музыке я не силен, жена меня научила немного разбираться. Послушали бы вы ее, когда она в ударе.
– Он положил свою пухлую руку с короткими мясистыми пальцами на ее плечо.
– Это такая красота, что за сердце берет.

– Dummer Rerl, - мягко сказала она, - дурачок ты мой.
– И Эшенден заметил, как дрогнули ее губы, но она тут же совладала с собой.
– У вас, англичан, нет ни художников, ни скульпторов, ни композиторов.

– Иногда среди них попадаются неплохие поэты, - добродушно возразил Эшенден, старавшийся не реагировать на ее выпады, и неожиданно для себя вслух произнес пришедшие на память строки:

Царственный мой корабль, мой снежнопарусный,

Властно вперед влекомый зовом Запада2.

– Да, - согласилась миссис Кейпор, сделав неопределенный жест, - стихи вы умеете писать. Непонятно почему.

И, к удивлению Эшендена, продекламировала по-английски своим хриплым голосом следующие две строчки из того же стихотворения.

– Пойдем, Грантли, обед уже готов, нам пора в столовую.

Они удалились, оставив Эшендена в раздумье.

Эшенден высоко ценил добродетель, а ко злу относился снисходительно. Иногда его упрекали в бессердечии только на том основании, что к людям его влекла не сердечная привязанность, а любопытство, но даже и у немногих своих друзей, к которым он действительно питал привязанность, он отчетливо видел достоинства и недостатки. Если люди ему нравились, то не потому, что он не замечал их слабости или приукрашивал их сильные стороны. Он только пожимал плечами, воспринимая их слабости как должное; и поскольку он не идеализировал своих друзей, ему не приходилось разочаровываться, и у него редко бывали с ними размолвки. Он никогда не требовал от человека невозможного. И сейчас он мог совершенно непредвзято и беспристрастно судить о Кейпорах. По его мнению, миссис Кейпор была более цельной натурой, и ее легче было понять; она его откровенно не переваривала; он был ей настолько антипатичен, что порой она забывала об элементарной вежливости и грубила ему; будь ее воля, она бы разделалась с ним, не моргнув глазом. Но Эшенден видел, как нежно мясистая ладонь Кейпора легла на плечо жены, видел, как на миг дрогнули ее губы, и заключил, что эту неказистую женщину и этого скверного толстяка связывает настоящее большое чувство. Это было трогательно. Эшенден перебрал в уме наблюдения последних дней, и в его памяти всплыли подробности, которым он поначалу не придал особого значения. Ему казалось, что миссис Кейпор, натура более сильная, любила мужа потому, что он нуждался в ее поддержке; он покорил ее своей преданностью. Нетрудно было понять, что до знакомства с ним эта простоватая толстушка, нудная, унылая и добропорядочная, едва ли пользовалась успехом у мужчин. Ей импонировали его непринужденность и шумные остроты, он заражал ее своим весельем, она нянчилась с ним, как с большим шаловливым ребенком, ей он был обязан всем, чего достиг. Они были созданы друг для друга, и она любила его со всеми его недостатками (у нее был трезвый склад ума, и вряд ли она обольщалась на этот счет), любила, как Изольда Тристана. Но как все это вязалось со шпионажем? Даже Эшенден при всей своей снисходительности к человеческим слабостям не мог найти оправданий для такого неблаговидного поступка, как измена родине. Разумеется, она была обо всем осведомлена, через нее, вероятно, с Кейпором и установили контакт. Если бы она не подбивала его, он ни за что бы не взялся за подобное дело. Женщина она была честная и порядочная, она его любила. Что же побудило ее уговорить мужа заняться таким постыдным и грязным ремеслом? Эшенден терялся в догадках, пытаясь понять мотивы ее поведения.

Иное дело - Грантли Кейпор. Восторгаться в нем было особенно нечем, да и Эшенден был сейчас менее всего расположен к восторгам; и все же этот грубоватый развязный тип был весьма и весьма непрост. Эшенден не без удовольствия наблюдал, как шпион норовит исподволь завлечь его в свои сети. Через несколько дней после первого урока Эшенден, отобедав, отдыхал в холле. Супруга Кейпора поднялась наверх, а сам Кейпор грузно опустился в кресло рядом с Эшенденом. Верный Фрицци увязался за хозяином и положил свою длинную морду ему на колено.