Позже
Шрифт:
– Может быть, и скажу, если ты действительно купишь мне одно.
– Подкуп! Это преступление класса Б!
– Она рассмеялась, взъерошила мне волосы, и все пришло в обычный нормальный ритм.
Мы выехали с кладбища, и я увидел молодую женщину в черном платье, которая сидела на скамейке и ждала автобуса. Рядом с ней сидела маленькая девочка в белом платье и блестящих черных туфельках. У девочки были золотистые волосы, розовые щеки и дырка в горле. Я помахал ей рукой. Лиз не видела, как я это сделал; она пыталась сделать поворот и вклиниться в интенсивный поток машин. Я не сказал ей, что видел мертвеца. В тот вечер Лиз после ужина ушла либо на работу, либо к себе домой, и я чуть было не рассказал обо всем маме. Как бы там ни было, я этого не сделал. В конце концов, я оставил девочку с золотыми волосами только в своей памяти. Позже я пришел к выводу, что дыра в ее горле была от того, что малышка чем-то подавилась, и они пробили ей горло, чтобы она могла дышать, но было уже слишком поздно. Она сидела рядом с матерью, а мать ничего не знала. Но я знал. Я видел. Когда я помахал ей, она помахала в ответ.
18
Когда мы ели мороженое в «Ликети Сплит»[57] (Лиз позвонила моей матери, чтобы сказать, где мы и чем занимаемся), Лиз сказала:
– Это так странно. Тебя это не пугает?
Я хотел было спросить, не пугает ли ее то, что она смотрит по ночам на звезды и знает, что они светят целую вечность, но не стал. Я просто сказал «нет». Вы привыкаете к чудесным вещам. Вы принимаете их как должное. Вы можете попытаться этого не делать, но вряд ли это у вас получится. Слишком уж много чудес. Они повсюду.
19
Я расскажу вам о другом случае, когда Лиз забрала меня из школы раньше положенного, но сначала я должен рассказать вам о том дне, когда они расстались. Это было страшное утро, поверьте мне.
В тот день я проснулся еще до того, как зазвонил будильник, потому что мама кричала. Я слышал и раньше, как она злится, но такого еще никогда не было.
– Ты принесла это в квартиру? Где я живу со своим сыном?
Лиз что-то ответила, но это было не более чем бормотание, и я не расслышал.
– Ты думаешь, это не мое дело?
– крикнула мама.
– На полицейских шоу они называют это «крупная партия»! Я могу загреметь в тюрьму как соучастник!
– Не драматизируй, - сказала Лиз. Теперь громче.
– Нет ни малейшего шанса…
– Это не имеет значения!– завопила мама.
– Это было здесь! Это все еще здесь! На гребаном столе рядом с гребаной сахарницей! Ты принесла наркотики в мой дом! Крупную партию!
– Может, перестанешь это талдычить? Это ведь не эпизод «Закона и порядка»[58].
– Теперь Лиз тоже прибавила громкость. Разозлилась. Я стоял, прижавшись ухом к двери спальни, босой, одетый в пижаму, с бешено колотящимся сердцем. Это была не дискуссия и даже не спор. Это было нечто большее. И намного хуже.
– Если бы ты не рылась в моих карманах...
– Шмонала твои вещи, так ты об этом думаешь? Я пыталась сделать тебе одолжение! Я собиралась сдать в чистку твою запасную форменную куртку вместе со своей шерстяной юбкой. Как давно это там хранится?
– Совсем недавно. Парень, которому это принадлежит, на время уехал из города. Он должен вернуться завтр...
– Как давно?
Ответ Лиз снова прозвучал слишком тихо, чтобы я мог его расслышать.
– Тогда зачем ты принесла это сюда? Я не понимаю. Почему бы не положить это в оружейный сейф в твоем доме?
– У меня нет… - Она запнулась.
– Чего у тебя нет?
– На самом деле в моем доме нет оружейного сейфа. И еще в моем доме неоднократно имели место кражи со взломом. Кроме того, я собиралась пожить здесь. Мы ведь должны были провести эту неделю вместе. Я думала, это избавит меня от лишней поездки.
– Избавит тебя от лишней поездки?
На это Лиз ничего не ответила.
– В твоем доме нет оружейного сейфа. О скольких еще вещах ты мне лгала?
– Мама больше не злилась. По крайней мере, не в этот момент.
– В ее голосе звучала обида. Как будто ей хотелось плакать. Мне захотелось выйти и сказать Лиз, чтобы она оставила мою мать в покое, даже если моя мать и заварила всю эту кашу и нашла то, что нашла - крупную партию. Но я просто стоял и слушал. И дрожал.
Лиз пробормотала что-то еще.
– Так вот почему у тебя неприятности в Департаменте? Тебя используют в качестве... я не знаю, курьера? Наркодилера?
– Я не употребляю и не продаю!
– Ну, значит, ты передаешь это другим!
– мамин голос снова повысился.
– По-моему, это называется распространение.– Затем она вернулась к тому, что ее действительно беспокоило. Ну, не только это, но это беспокоило ее больше всего.
– Ты принесла эту дрянь в мою квартиру. Где находится мой сын. Ты запираешь пистолет в машине, я всегда на этом настаивала, но теперь я нахожу два фунта кокаина в твоей запасной куртке.
– Она рассмеялась, но не так, как смеются люди, когда слышат что-то смешное.
– Твоей запасной полицейской куртке!
– Там не два фунта.
– Голос Лиз звучал угрюмо.
– Я выросла, взвешивая и продавая отцовское мясо на рынке, - сказала мама.
– Я могу определить два фунта[59], когда держу их в руке.
– Я это уберу, - сказала она.
– Прямо сейчас.
– Сделай одолжение, Лиз. И поскорее. А потом ты можешь вернуться за своими вещами. По предварительной договоренности. Когда я здесь, а Джейми нет. Иначе - никогда.
– На самом деле ты этого не хочешь, - сказала Лиз, но даже через дверь я мог определить, что она не верит в то, что говорит.
– Уж поверь. Я сделаю тебе одолжение и не стану докладывать о том, что обнаружила, твоему начальнику, но если ты еще хоть раз здесь появишься - за исключением того единственного, чтобы забрать свое дерьмовое шмотье, - я это сделаю. Обещаю.
– Ты меня выгоняешь? Серьезно?
– Серьезнее не бывает. Забирай свою дурь и проваливай.
Лиз начала плакать. Это было ужасно. Потом, когда она ушла, начала плакать мама, и это было еще хуже. Я вышел на кухню и обнял ее.
– Что из всего этого ты слышал?
– спросила мама и, прежде чем я успел ответить, добавила: - Я не собираюсь лгать тебе, Джейми. Или отмазывать Лиз. У нее была наркота, много наркоты, и я не хочу, чтобы ты кому-нибудь об этом говорил, ладно?