Поворот

Плакаться не нужно. Хватаем розы,

красим в разрешенный короной цвет.

И не забывай улыбаться. Если

Королева взглянет, в твоем лице

разглядев печаль и немного страха,

не минуешь плахи или кнута.

Да, нам не особо по нраву этот

мир чудес, но, если бежать – куда?

У тебя нет карты, во мне нет силы.

Под ногтями словно не краска – кровь.

И нора не выход, чтоб в нее падать,

но зато отлично сойдет окно.

Розы надоели, но в этом царстве

их как будто нет ничего живей.

Белый лепесток сжав, скорее прячу:

здесь отличных принято не жалеть.

Я тебя касаюсь, но мимолетно.

Если кто увидит, то нам конец.

Глупое задание – красить розы,

хочется разделаться с ним скорей,

но я знаю, что есть приказы хуже,

вижу пальцев дрожь, что берут топор.

Капли, долетевшие с эшафота,

совпадают с краской в руках тон в тон.

Нехотя, но все же пора признаться,

что Алиса в чем-то была права.

Жизнь, она похожа на сон безумца,

а не о любви для девиц роман.

Мигом все становится очевидным

и распределяется по местам,

и легко понять, что рассудок, в общем,

Шляпника при нем, просто он устал.

Оттого немного совсем рассеян,

оттого он к миру вокруг остыл.

И его желания, пусть нелепы

и до неожиданного просты,

тоже вдруг становятся очень близки:

новую бы шляпу, да выпить чай.

Что ж, Алиса, кажется, я готова.

Говори, нора где. Иди встречай.

Подкроватные монстры на месте, Алиса – в яме

на пути к Королеве и трону. Чай в перерывах.

И все вроде бы как-то движется без отчаянья,

и мы движемся тоже, свободны, юны и живы.

Побелевшие лица сравним по привычке с мелом,

отвернемся от казни, посмотрим пока на розы.

Как невеста, традиционно выходишь в белом,

утирая украдкой совсем не от счастья слезы.

Мы сдаемся и крестимся раньше ударов грома:

мы научены. Там, на спинах, следы от плети.

И неважно нам, что в реальности король голый,

за чужие грехи и глупость мы не в ответе.

Затаиться б на время – пускай нам все это снится! —

оказаться на стороне удачливых в этой каше…

Но, пока идет казнь, а мы смотрим с тобой на лица,

вдруг становится ясно: палач-то совсем не с нашей.

Чем закончится, я не знаю. Касаюсь кожи —

это лучше награды, спокойней любого штиля.

Попросив не бояться, ты верила, что мы сможем.

Но чудовища рядом. Чудовища всегда были.

Она говорит: «Я уйду». И, считай, сама же

спасает меня от всего, что мне сделать хочет,

избрав меня, словно жертву, из многих прочих.

Она говорит: «Не вернусь». Но я так зависим,

что боль пить из рук ее слаще любых амброзий.

Издохший почти так добить себя тихо просит.

Она говорит: «Не ищи». Но я как собака

по следу ее сквозь миры, пусть не рада встрече,

а значит, ничто меня уже не излечит.

Она говорит: «Не судьба». Но судьба лишь карта,

и может вести туда, куда сам отметишь,

а ты приручила, а значит, теперь в ответе.

Ах, Алиса, я ждал и верил,

зло смеялся судьбе в лицо.

После сдался. Сдается каждый,

в конце концов.

Ах, Алиса, я ждал так долго!

Столько люди других не ждут.

Вы мне раной на сердце были

и вы же – жгут.

И я дрался со страхом едким,

отпуская года, как птиц.

Столько перьев, глядите, прячет

печаль страниц,

где история ваша – наша? —

не дописана. До поры?

Но там точка, как спуск пугающий

в глубь норы.

Впрочем, вряд ли пропустит влегкую,

вас обратно в себя нора,

заяц, спрятав глаза, сбежит, сказав:

«Вам пора»,

потому что сюда не поездом

едут, выбрав удобный час.

Мир чудес проживет чудесно, как

жил. Без вас.

Ах, Алиса, моя Алиса,

Вас обратно, увы, не пустят.

Нежно любящий, верно преданный,

с вечной грустью

…

Улыбка деградирует, превращается в оскал волчий.

Ты не враг Королеве Алой, Алиса, ты словно дочерью

ей приходишься и в жестокости своей не уступаешь матери.

Возвращение твое в мир наш – наказание. Жизнью платим.

Смеюсь в лицо тебе, на деле плакаться тянет – мочи нет.

Любимым был, теперь стою в толпе среди прочих, и

казни жду, и точно знаю, жалеть не станешь, а