Чтение онлайн

Внешность у Калвина Фидлера между тем была прекрасная. Широкие плечи, красивое лицо, правда, немного худое. Выражение этого лица было обычно серьёзное, но немного смягчалось по-мальчишески взъерошенными тёмными волосами и улыбкой застенчивой, но выразительной, как у мальчика, который хочет с вами подружиться.

Эта улыбка вызывала какое-то материнское участие в душе Мэгги Толливер. При этом она считала, что со стороны Калвина Фидлера благородно и романтично вернуться в Фидлерсборо и стать врачом тут, где в нём нуждаются, хотя он мог бы получить практику в Нашвилле или Мемфисе и стать крупным специалистом. Она была влюблена в Фидлерсборо или в то, каким этим летом город ей казался; влюблена в то обещание, что таил для неё Фидлерсборо тем летом и в том доме, как таит его первый бутон, раскрывающийся в тёплой тьме. К тому же улыбка Калвина чем-то глубоко её трогала.

Они поженились в августе, венчались в церкви. Свадьбу отпраздновали в саду, куда пришёл весь город. Молодая чета съездила в короткое свадебное путешествие на мексиканское побережье, а потом Фидлеру пришлось возвратиться в Нашвилл и снова приступить к работе в качестве интерна.

Однажды утром, вскоре после отъезда Калвина и Мэгги, Летиция вошла к Бреду в кабинет и протянула ему «Нашвилл баннер».

— На, погляди, — сказала она.

Он взял газету. Заголовки сообщали о пакте между Берлином и Москвой. Он вернул ей газету, словно она его не касалась.

— Я же тебе говорил, что все политики — жульё.

— Да. Но у меня всё же чувство какой-то утраты. Словно снова что-то потеряла, хоть и знала, что это давно уже потеряно.

— Все поголовно жульё.

Он сел за стол и почти беззвучно свистнул сквозь зубы.

— А мне хотелось бы, чтобы всё было по-другому, — сказала она.

— Чего нет, того нет.

Он снова принялся беззвучно насвистывать сквозь зубы. Пальцы правой руки беззвучно барабанили по столу возле машинки.

— Нечего хамить, — сказала она с натянутой улыбкой. — Я и так вижу, что ты ждёшь не дождёшься, чтобы девушка убралась восвояси и дала тебе работать.

Она шагнула к двери.

— Нет. — Он встал. — Я хочу, чтобы эта девица была здесь и я мог бы поработать. Над ней. У меня есть идея совершенно нового подхода к этой работе. Он может произвести революцию в промышленности.

«Нашвилл баннер» валялась на полу заголовком кверху — чёрные буквы были отчётливо видны.

Вдалеке прозвучала сирена тюремной паросиловой установки, возвещая полдень. Верхние листья каталпы за окном мохнатились в золотых августовских лучах. Возле стула у письменного стола на полу лежали джинсы, рядом с ними грязные туфли. Полосатое зелёное платье было кинуто на спинку стула вместе с ещё какими-то воздушными вещицами. На железной кровати у стены, покрытой простынёй, растянулся Бредуэлл Толливер, держа в правой руке сигарету и уставившись в потолок. Голова женщины — рыжие спутанные влажные волосы и закрытые глаза — лежала у него на левой руке.

— Господи, — тихо произнёс он, глядя в потолок.

— А? — спросила она, открыв глаза.

— Я что думаю: а ведь если бы меня подстрелили в Испании, я бы не мог спать с тобой в Фидлерсборо.

Она ничего не сказала.

— И подумать только, что те парни, которых перестреляли в Испании, сделали это ради всего этого европейского жулья!

Она беззвучно заплакала.

— Чего ты ревёшь? — сердито спросил Бред.

— Потому что люблю тебя и, что бы там ни творилось на свете, я просто помру, если такой замечательный человек пропадёт ни за что ни про что.

Бред вывел «ягуар» из боковой улочки, которая тянулась от корта старой средней школы, где они играли в теннис, и медленно поехал по Ривер-стрит. И она была тут как тут.

— Леди из Шалотта, — сказал Бред.

Яша Джонс поглядел на женскую фигуру, мерцавшую в ослепительном солнечном мареве почти в двух кварталах от них, обряженную в нечто светло-голубое с короткими рукавами. Она стояла на обочине против почты.

— Вот именно, — сказал он и продекламировал:

— Ваше сравнение очень точно, — сказал он. — Леди сидела в своей башне и не могла видеть того, что творится в мире, а Леонтина Партл — слепая. Леди могла, лишь глядя в зеркало, узнавать жизнь. Слепая Леонтина тоже во что-то вглядывается, скажем, в свою светящуюся темноту! А вы кто тогда? Ланселот?

— Да он же нацеливался на королеву.

— Но ведь это Ланселот ехал мимо по ржаным и ячменным полям, и Леди увидела его в своём зеркале, «вскочила, прялку поломала и три шага прошла вдоль залы», а потом умерла, потому что отражения ей обрыдли, а реальная жизнь была недоступна.

— Давайте покатаем Леди, — сказал Бред. — Угостим её ещё одной прогулкой на «ягуаре-150». Настолько мы можем приблизить её к реальности.

Бред двинул машину влево, против несуществующего движения, и подъехал к обочине, где стояла женщина, зажав под мышкой плоский пакет, и шарила в чёрной лакированной сумочке.

— Поглядите, — шепнул Бред, — она наклонила голову, будто видит, что там, в сумке. Как самая обыкновенная женщина, ведь они вечно роются в своих чёртовых сумках!

— Да, — сказал Яша Джонс, запоминая её позу.

Но машина уже почти поравнялась с ней, и спокойное, ясное лицо с глубокой умиротворённой синевой глаз под светлыми волосами и с полуоткрытыми словно в ожидании чего-то влажными губами обратилось к ним.

— Привет, Леонтина, — окликнул её Бред. — Это Бред. Бред и Яша.