Чтение онлайн

Чтобы не закиснуть окончательно в медвежьем углу, князь занялся устройством псарни, о которой давно мечтал. Накупил дорогих, породистых борзых, легавых и гончих, завел у себя в поместье охоту. Принялся обучать охотничьим навыкам Борисушку, да не тут-то было. Мальчик любил и жалел животных, и всякий раз охота заканчивалась истерикой маленького барина. Крестьяне диву давались, когда Борисушка требовал освободить пойманных волков, не слушая доводов, что те-де наносят урон как скоту, так и людям. Мальчик оплакивал каждого зайца, каждую утку, словно они были его близкой родней. В конце концов князь перестал брать его с собой, бросив в сердцах: «Сиди уж дома, кропай свои стишки, раз ты такой нюня!»

Евлампия оставила свое намерение сбежать из дома с Глебом. Князь изменился настолько радикально, что казался другим человеком. На Глеба он вовсе не обращал внимания, впрочем, видимо остыл и к своему любимцу Борису. Его как будто глодала некая тайная забота, неотвязная мысль, которая мешала ему по-прежнему пакостить, докучать ближним и плести интриги. Нянька решила, что теперь ее подопечный находится в относительной безопасности.

Глебу в Тихих Заводях благополучно исполнилось семь лет. Он сразу почувствовал себя вполне самостоятельным, взрослым человеком. Мальчик часто забирался с книжкой в ореховую рощу, ту, где маменька читала ему первые сказки и обучала языкам. Он брал с собой те же книжки и перечитывал их снова и снова, хотя знал уже наизусть. Ему казалось тогда, что маменька сидит рядом, только теперь он читает ей сказки Гофмана и Перро, а она молча слушает, улыбается, а потом восторженно говорит: «Какой же ты у меня умник! Просто гениальный ребенок!»

В другой раз он брал с собой в рощу книги по медицине и словари из библиотеки Мещерских. Тщательно упакованные Архипом, они в особом ящике были тайно привезены в поместье. В свободное от занятий время Глеб пристрастился к рыбной ловле, которой обучил его старый слуга. Они просиживали на речке до позднего вечера, пока за ними не приходила Евлампия. Иногда к ним присоединялся Борисушка, но для рыбака он был слишком непоседлив. Кроме того, у него с братом частенько возникали поэтические споры, кончавшиеся тем, что Борисушка в сердцах бросал удочку и, рыдая, убегал, а брат смеялся ему вслед.

Евлампия не раз хотела заговорить с князем о Глебе, открыть ему глаза на истинное положение дел, но, озадаченная его преображением к лучшему, решила повременить. «Не буди лихо, пока спит тихо! — рассудила она. — Может, все и обойдется мирно… Может, бес из Ильи Романовича вышел наконец!»

Она не знала, что не один бес, а целая тысяча терзали сердце князя после маскарада в Павловске. Каждую минуту он ждал в гости графа Обольянинова, всякий раз вздрагивал, когда во двор усадьбы въезжала коляска заглянувшего запросто соседа. Но граф не дал о себе знать до осени, пока Белозерский с семейством не вернулся в Москву. Только тогда Семен Андреевич прислал из Петербурга письмо, в котором кратко сообщал, что едет в Европу и должен в ближайшее время встретиться с Белозерским по важному делу, не терпящему отлагательств.

Гость приехал поздно вечером, когда все в доме уже легли. Тем не менее Илья Романович велел накрывать на стол.

— Полноте, князь, я не голоден, — уверял Обольянинов. Его запавшие глаза, обведенные красными геморроидальными кругами, равнодушно отмечали каждое блюдо, подаваемое на стол нерасторопным, заспанным слугой.

— Нет уж, дорогой мой, — возражал Белозерский, восседая во главе стола в остроконечном ночном колпаке, расшитом звездами. Князь чрезвычайно напоминал средневекового мага, вызвавшего на поздний ужин злого духа. — Знаю я ваши столичные штучки! Будете потом злословить на весь Петербург, что москвичи не умеют как следует принять гостя. Вы уж не побрезгуйте, отведайте нашего скромного угощения! Вот, похвалю вам заливное из рачьих шеек, да карасиков в сметане, да соленые рыжики… Вчера привезли из Подмосковной, все свое, собственное. Вина генуэзского я вам, правда, предложить не смогу, зато травничек у меня отменный, такого не сыщете во всей Москве… Исключительный травничек!

Князь еще долго расхваливал блюда и напитки, не хуже опытного официанта, так что у графа разыгрался нешуточный аппетит. Тот набросился на еду, забыв изложить суть дела, из-за которого пожаловал.

— Караси превосходные, — оценил Семен Андреевич, — и заливное сказочное! Повар у вас русский? Даже странно… И травничек хорош. Только аниса многовато положено, лучше бы поменьше. А что же вы сами-то не пьете? — опомнился вдруг он.

— Увы, дорогой граф, лишен сего удовольствия. Печенка в последние дни пошаливает, — состроив горестную мину, пожаловался Илья Романович. — Доктора настрого запретили мне выпивку и женщин!

И он засмеялся фальшивым, надтреснутым голосом.

Смех этот насторожил Обольянинова, и тот отставил прочь опустевшую рюмку из-под травника.

— Я, собственно, приехал за вами, князь, — сказал он, обтерши губы салфеткой и швырнув ее на стол.

— То есть как? — изменился в лице Илья Романович.

— Так, очень просто. Я сейчас направляюсь в Лондон и намерен взять вас себе в попутчики, — невозмутимо сообщил граф.

— А что мне делать в Лондоне? — строптиво поджал губы Белозерский.

— Это я вам расскажу по дороге. Путь у нас длинный, найдем о чем поговорить. Выезжаем немедленно! — Гость хотел встать из-за стола, однако ноги его не послушались. — А ваш травник — та еще штучка! — хмельно усмехнулся он.

— Говорил же я, такого не сыщете во всей Москве, — напомнил Илья Романович, хитро прищурив глаз и заискивающе спросил: — А все-таки, для чего вы меня в Лондон-то зовете?

— Не торопитесь знать! — невежливо отмахнулся Семен Андреевич.

— А я в жмурки с вами играть больше не желаю, — вдруг заявил князь, уже без тени подобострастия. — О делах ваших премного наслышан. В Лондоне вы сделаете из меня шпиона, а я к этой низкой должности не пригоден — ни по званию своему, ни по душевной склонности.

— Что за фантазии лезут вам в голову? — попытался улыбнуться граф. Улыбка вышла вымученной, больше похожей на гримасу.

— Вот что, сударь мой, — совсем уж строго сказал Белозерский, — запомните — я не намерен ехать ни в Лондон, ни куда-либо еще. Мне желательно мирно жить в Москве или в деревне со своей семьей.

— Но вы давали честное слово дворянина, что придете ко мне на помощь по первому зову, — раздраженно произнес Обольянинов, рывком ослабив галстук. Ему вдруг сделалось душно, на лбу выступила испарина. — Такова ваша благодарность?!

— А за что я, собственно, должен вас благодарить?! Вы представили меня императрице, верно, но она едва не упекла меня в тюрьму! Меня спасло Провидение, да еще глупость моей племянницы, но уж никак не вы!

— Не забывайте, что я избавил вас от кредитора! — задыхался от возмущения граф.

— Такое забудешь! — саркастически бросил князь. — Во-первых, я вас ни о чем не просил, а во-вторых, вы оказали мне медвежью услугу. Вот уже четыре месяца я весь дрожу в ожидании разоблачения!

— Пустые страхи, князь, — отмахнулся Семен Андреевич. — Мои люди закопали барона в таком месте, что его никогда не найдут… Черт, мне нехорошо… Во рту дьявольский вкус…