Чтение онлайн

Каролина вспомнила, кем он был: сыном капитана-работорговца.

– Ты уже бывал там?

– Да, с отцом. Это настоящий город посреди пустыни, Абомей. Они называют его Кровавый город. В тот день, когда амазонки возвращаются из своего военного похода, всегда устраивается большой праздник. Все собираются – король, работорговцы, капитаны.

«Похоже, он не боялся этого города, скорее испытывал нетерпение, желая попасть туда», – подумалось Каролине.

– Ты имеешь в виду этих женщин? – спросила она.

– Это солдаты дагомейского короля Гезо. Отец всегда говорил, что они храбрее и свирепее мужчин. Каждый год в это время они три месяца проводят в военном походе и сгоняют рабов для своего короля. Если в своей стране они не находят достаточного количества, они нападают на соседние племена.

Каролина молча кивнула. В памяти опять воскресли картины последних дней: глубоко погруженные в воду, из притоков реки к ним устремились бесчисленные каноэ. Голова к голове в них сидели негры, не одна сотня, охраняемые лишь маленьким отрядом амазонок. У нее не появилось даже мысли о сопротивлении при виде этого зрелища, совершавшегося с бесшумностью театра теней. Загипнотизированные одним только видом страшных воительниц, пленные не пытались вступать в бой.

– В прошлом году они взяли в плен семь тысяч человек, – продолжал Никанор. – Семь тысяч, которых черный король продал белым. – В его голосе звучала ненависть. – Он взял с меня обещание, что я буду молчать, но теперь, раз он умер, я могу тебе сказать: Септимус был сыном короля Гезо. Собственный отец продал его Санти. —Никанор не заметил испуга Каролины, так занимало его все, связанное с именем Санти. – Король Гезо богат, – продолжал он, словно разговаривая сам с собой. – И могуществен. Но Чезаре Санти – настоящий король Дагомеи. Я часто бывал с отцом у него.

Каролина больше не слушала Никанора. Санти! Ради этого она спаслась от Эреры, убежала от собак, выбралась из болота? Одно лишь сознание, что она не попала в руки этого человека, придавало ей силы. Но будто какое-то колдовство приводило ее, каким бы путем она ни шла, к одной цели: Чезаре Санти! Она никогда не верила в то, что другие называют роком или судьбой. Всегда считала эти слова отговоркой, так как видела в них дешевое оправдание человеческой слабости. Она и сейчас не желала в это верить и все же поймала себя на мысли, что спасти ее может только такая же темная, не подвластная человеку сила, которая привела ее сюда.

Отчаяние, заставившее позавидовать погибшим Тарру и Септимусу, овладело ею.

От Никанора Велано не укрылось, что Каролина вдруг отвернулась. Хотя он не услышал ни единого звука и лицо Каролины оставалось в тени, он понял, что она плачет. Он не знал причины ее слез, только чувствовал, что его робость перед этой женщиной перерастает в горячее желание утешить ее. Он подвинулся к ней и положил руку ей на шею. Как в прошлые ночи, когда он был один в пальмовой хижине, он мысленно увидел ее перед собой такой, какой она лежала после адской дороги через мангровое болото: обнаженной, с кожей, потемневшей от болотной грязи; он опять испытал пронизывающую боль, зависть, ревность, как тогда, когда Септимус прикасался своими руками к ее телу, обмывал и вытирал его.

Он услышал, что дыхание Каролины стало спокойным и глубоким. Никанор просунул украдкой под одеялом руку к ее груди. Его сердце готово было разорваться, когда он нащупал под тонким шелком выпуклую округлость. Он лежал с открытыми глазами рядом с прекрасной женщиной. Бессвязные образы и желания рождались в нем. Он смутно представлял себе то незнакомое пока существо, которым однажды станет: мужчиной, всегда вспоминающим эту ночь, запах звериной шкуры и женской кожи, эту ночь, в которую он впервые осознал себя уже взрослым.

Каролина проснулась от громкого шума и глухого барабанного боя. Четыре амазонки стояли вокруг нее. Серовато-розовый свет раннего утра придавал темной коже женщин металлический оттенок. Выкрашенные в красный цвет волосы, толстым, словно покрытым лаком, валиком выбивавшиеся из-под головных уборов из кожи аллигаторов, походили на парики. Одна из женщин улыбнулась Каролине. Она показала на деревянную, заполненную беловатой жидкостью сидячую ванну, висевшую на треноге из черного рога буйвола. Стоявший под ней чан с раскаленным древесным углем наполнял шатер приятным теплом.

Каролина помедлила, хотя давно мечтала о ванне. Быть может, другая раса была тому виной, делавшая выражение этих лиц таким загадочным для нее, что даже улыбка превращалась в нераспознаваемый иероглиф и придавала каждому движению что-то таящее угрозу? В конце концов она все же сбросила с себя шелковые шали и вошла в ванну. Амазонка взяла губку, намочила ей руки, плечи. Миндальный запах поднимался из ванны, из теплой смеси кокосового молока и кунжутного масла, шелковистой пленкой ложащейся на кожу.

Ее тело, мокрое после ванны, амазонки начали припудривать золотой пыльцой. Сверкающее облако окутало ее. Четыре опахала из перьев марабу быстро прошлись по ее плечам, рукам и ногам. Не успела она ничего сообразить, как все ее тело уже было покрыто золотым слоем. Она закрыла глаза и затаила дыхание, когда амазонки напудрили золотом еще и ее лицо. Она так привыкла к своей беззащитности, что у нее не зародилось даже мысли возмутиться. Однако неожиданно она поняла: ее разукрашивали для короля! Обнаженная, покрытая лишь тонким слоем золотой пыли, она должна была предстать перед ним: не человеческое существо, а дорогая экзотическая птица… Эта мысль встряхнула ее. Нет, эта золотая кожа не унижала ее, была лишь вызовом. Они хотели сделать из нее рабыню, существо, не принадлежащее самой себе, но добились совсем другого. Все, что она испытывала, это было нетерпеливое желание пройти скорей и этот отрезок ее мучительных скитаний.

Покачивание паланкина, в котором ее несли, яркий синий свет, который бросали на нее наброшенные на носилки платки, запах, исходивший от пропотевших носильщиц, – все, казалось, было задумано так, чтобы усугубить ее муки. Под ней проплывала пустыня с отпечатками тысяч ног.

Золотая пленка на ней под палящим солнцем превратилась в панцирь из миллионов впивающихся в кожу иголок. Оглушенная жаром, полыхающим в ее крови, Каролина задремала. Окружавший ее голубоватый свет порождал в сознании картины, акварельными красками перетекающие одна в другую, не успев принять окончательные очертания.