Чтение онлайн

Тут я вспоминаю, что ничего съестного так и не нашла, и ругаюсь вслух. Так я долго не протяну. Когда я стала такой жестокой? Там лежит человек, допустим, что даже здоровый, а вместо того, чтобы помочь ему, я сожалею, что не уперла лишнюю шоколадку.

Это уже вопрос не чести, а выживания.

Закон номер один. Движение - это жизнь.

Закон номер два. Почти все люди умерли.

Закон номер три. Каждый второй из оставшихся в живых - инфицирован.

Закон номер четыре. Никому не доверяй и надейся только на себя.

И я решаю идти дальше.

5.

За половину дня расстояние до автозаправки прилично возросло. Я стараюсь не думать о том парне, о заразном, но его умоляющие глаза преследуют меня, как наваждение. Мне даже порой кажется, что он сейчас выскочит из-за дерева и пристрелит меня в отместку за то, что не помогла ему.

"Ты должна мне помочь!"

Ничего я ему не должна.

Мысли, что я заразилась, панически носятся по голове, заставляя меня каждые полчаса тыкать булавкой себе в пальцы, проверяя цвет крови.

Пока что она нормального человеческого цвета.

Подушечки пальцев начинают болеть от постоянных проколов, но я не могу не проверять, иначе сойду с ума. Я должна убедиться, что здорова.

Вновь укол. Цвет нормальный. Паника внутри постепенно стихает, но я все еще на взводе.

Я разбиваю лагерь на ночлег в густом леске, из которого рукой подать до девяностого шоссе. Я стараюсь держаться ближе к нему, так как это признаки остаточной цивилизации, остаточного мира, который погряз в болезни и безумии. Мне так проще не сойти с ума. Да и в чащу углубляться страшно.

Лес пахнет свежестью и снегом, хотя земля еще голая. Я помню этот запах с детства. Когда выпадал первый снег, укрывая все легким серебром, мама всегда брала меня в лес искать сокровища. И мы их находили: свернутые в платочки различные безделушки. Сломанные заколки и гребешки для волос, браслеты и кольца без камней. Мама всегда говорила, что они прошли через много битв, поэтому так выглядят. Должно быть, она сама заранее прятала их по всему лесу. Сейчас мне это кажется таким важным.

Чем-то, что не стоит забывать. Если не иметь таких драгоценных крупиц приятных воспоминаний, то можно очень быстро съехать с катушек.

Как глупо будет умереть прямо сейчас, заразившись от какого-то психа, которого я могла просто пройти мимо. Пройти мимо собственной смерти.

Я усаживаюсь в основании широкого дуба, надеясь, что его корни с трех сторон хорошо защитят от ветра ночью. Снова проверяю кровь. Нормальная. Можно было бы развести огонь, но жарить мне все равно нечего, а зря привлекать внимание непрошенных гостей, будь то люди или звери, я не хочу. Встретилась сегодня уже с одним, хватит.

Снова, как только я закрываю глаза, я вижу его, пристегнутого к мощной трубе. Он, наверняка, давно не ел и не пил. Мне все еще любопытно, кто и зачем его туда приковал. Как долго он там? Должно быть, он при смерти. Ну, а мне-то что? Каждый сам за себя. Я сама-то не уверенна, что не при смерти.

Вот только мне теперь постоянно кажется, что я слышу его: "Ты должна мне помочь! Я думал, ты больная!"

Ближе к полуночи, перекусив пачкой крекеров, мне удается провалиться в тревожный сон. Я вижу маму, она стоит на краю утеса, и ветер развевает подол ее платья. Она прекрасна в лучах уходящего солнца. Я хочу сказать ей об этом, подойти и обнять, вдохнув запах мыла и выпечки, и чтобы все было как раньше. Чтобы А-2 исчезла, чтобы мир вернулся в старые квартиры. Я снова хочу искать снежные сокровища в ноябрьском лесу.

Но я не могу идти. Обернувшись, я замечаю, что моя левая рука пристегнута кандалами к трубе, что петлей торчит прямо из земли. А мама стоит на утесе и смотрит на меня. Ветер растрепал ее волосы, но она серьезна. Слегка мотает головой, как раньше, когда я ошибалась или что-то роняла. Она мной недовольна.

Я дергаю руку, но кандалы сильнее. Они удерживают меня тут, когда я так близка к своей маме, до нее рукой подать. Я от злости начинаю пинать трубу, надеясь расшатать, но толку никакого - она намертво впаяна в землю.

Слезы разочарования текут по моему лицу, обжигая холодную кожу.

Во сне начинается снег, он валит крупными хлопьями, покрывая все тонким слоем. Вдруг я замечаю за ее спиной заразного, что ползет по земле, как паук, и смотрит на нее черными углями глаз, словно прожигая дыру в спине.

Я начинаю истошно кричать, звенеть кандалами об трубу, привлекать его внимание, но он пристально смотрит маме в спину, а из его рта течет слюна, капая на промерзлую землю. Странно, раньше заразные почти не представляли угрозы для других людей, не считая того, что были разносчиками новой чумы, ходячими минами замедленного действия. Я рвусь вперед, падая в снег на колени, как собака на привязи, и вою от ужаса и отчаяния.

Мама все еще стоит и осуждающе смотрит на меня, словно совершенно не замечая моего бешенства.

Заразный, шатаясь как последний пьяница, встает на ноги. Мама его по-прежнему не видит. Он делает еще один шаг и набрасывается на нее.

Я просыпаюсь с застрявшим в горле криком, и сначала мне кажется, что я все еще на утесе. Ночью пошел снег, поэтому теперь лес укрыт его одеялом. Я хлопаю глазами, пытаясь прогнать образ мамы с заразным за спиной. Постепенно реальность услужливо раскрывается мне.

Сейчас, должно быть, часа четыре утра, лес еще спит, но уже готов встречать новый день в заразном мире.

Проверить кровь! Проверить кровь!

Если я заразилась от него, то она уже точно почернела, там дело буквально в одних сутках.

Тыкаю, нажимаю на красный палец. Появляется капелька нормальной крови.

Не заразилась.

Лишь после этого, я замечаю - как я замерзла. Я даже на секунду подумала, что сейчас подниму ногу, а примерзшая стопа в кроссовке останется на в спальнике, сверкая белой костью. Я совсем не чувствую ног, приходиться снять кроссовки и растирать подошвы, отчего очень скоро начинают сильно ныть суставы. Не отморозить бы себе пальцы на ногах. Если бы у меня не было спальника, то, скорее всего, я бы уже замерзла насмерть где-нибудь одна в глухом лесу. Не такая уж плохая смерть, между прочим.