Чтение онлайн

Где-то в одиннадцатом часу в палату наконец-то зашел доктор Рэтберн, чтобы справиться о его самочувствии. Брюс тут же изложил ему все жалобы. Он ожидал, что док Рэнберн попеняет ему за брюзжание и попытается развеселить, таким уж был стиль общения дока с пациентами. Но Брюс также предполагал, что после распоряжений дока простыни поменяют, в графин бросят несколько кубиков льда, лекарства дадут, грязные тарелки унесут, а на столике появится хороший роман, потому что док всегда принимал нужды пациентов близко к сердцу и умел заставить людей выполнять свои обязанности.

Вместо этого док выслушал жалобы с плохо скрываемым раздражением, сказал, что многие сотрудники заболели гриппом, остальные сверх меры загружены работой, но он попытается что-нибудь сделать. По разумению Брюса Уокера, в голосе врача звучало полнейшее безразличие, а от его обещания что-то предпринять за милю несло… притворством.

Коснувшись дальнейших обследований, о которых говорилось прошлым вечером, доктор Рэтберн сказал, что их перенесли на вторую половину дня из-за все той же нехватки персонала. На вопрос, какие нужны обследования и зачем, док ответил, что это «стандартные диагностические процедуры», посмотрел на часы, сослался на то, что ему нужно заглянуть к другим больным, призвал к терпению и покинул палату, так и не проявив привычного ему чувства юмора.

Обычно он подробно объяснял, зачем нужно то или иное обследование, рассказывал, в чем оно состоит, но на этот раз в тонкости не вдавался и почти… увиливал от ответа. Свойственная ему манера общения с пациентами, которая помогала едва ли не лучше лекарств, исчезла бесследно. Док словно хотел как можно быстрее отделаться от него. И пусть Брюс Уокер почувствовал стыд, подумав такое о Джоэле Рэтборне, у него сложилось ощущение, что док относится к нему с едва скрываемым презрением.

Ожидая льда, который, он это уже понимал, принесут не скоро, ожидая новых простыней, хотя он подозревал, что ему придется пожаловаться еще с десяток раз, чтобы все-таки их получить, Брюс смотрел в окно, которое находилось за изножьем его кровати, наблюдал, как серые облака пробегают по небу, закрывая солнце. И настроение его портилось и портилось, отчасти и потому, что к его жалобам отнеслись, похоже, с полнейшим пренебрежением.

В начале октября эпидемий гриппа не бывало. Единичные случаи заболевания случались, но он не мог вспомнить ни одного года, когда полномасштабная эпидемия началась бы раньше середины ноября. И еще вчера, до того, как Брюс почувствовал боли в сердце, он ничего не слышал о том, что в городе свирепствует инфлуэнца.

За более чем шестнадцать лет Брюс не слышал от Джоэля Рэнберна ни единого лживого слова, а теперь этот человек просто фонтанировал ложью.

По мере того, как желание побрюзжать все нарастало, ему захотелось, чтобы что-нибудь отвлекло его от столь недостойных мыслей. Он понимал, что, возможно, они несправедливы, пусть и вертелись в его голове. Но ничто не отвлекало.

Его сосед по палате, выздоравливающий после хирургической операции, почти все время спал. Когда просыпался, говорил только по-испански и бодрствовал недолго.

На полке под потолком стоял телевизор, и на тумбочке у кровати Брюса лежал пульт дистанционного управления, но ему не хотелось беспокоить соседа. Кроме того, телевидение он терпеть не мог, как не выносил шумные, бессмысленные фильмы, в которых действие разворачивалось на других планетах. Если бы он попал на «реалити-шоу», в которых не было ничего реального, то мог бы запустить пульт дистанционного управления в стену.

Презрение, пренебрежение, увертки – вот что он получил в ответ на свои жалобы. Возникало даже подозрение, а не было ли у Джоэля Рэтберна брата-близнеца, неотличимого от него, который, правда, не заканчивал медицинскую школу и школу обаяния, и не запер ли этот близнец своего хорошего брата в чулан, чтобы поиграть в доктора.

Небо все сильнее затягивали облака, никто не приходил со льдом, никто не приходил, чтобы поменять простыни, на остатках пищи уже во множестве размножались опасные бактерии, и в конце концов у Брюса возникла необходимость справить малую нужду. Он принимал лекарство, препятствующее росту простаты, а потому его визиты в туалет сократились с двух сотен в день до более приемлемого числа, но, если уж такая потребность возникала, удовлетворять ее следовало быстро.

Сев на кровати и сунув ноги в шлепанцы, Брюс порадовался, что привез в больницу свою пижаму. Для начального обследования и МРТ его обрядили в один из больничных халатов, оставляющих спину голой. Халаты эти могли понравиться только мазохистам, склонным к эксгибиционизму. Но, как только его привезли в эту палату, прежде чем лечь в постель, он настоял на том, чтобы ему позволили переодеться в свою пижаму.

В семьдесят два года он практически полностью сохранил волосы, не жаловался на слух, очки надевал только для чтения, и талия у него не расплылась, но что-то трагическое произошло с его задом. Не так уж и давно ягодицы были круглыми и твердыми, а потом, внезапно, чуть ли не за одну ночь обмякли, обвисли и уменьшились в размерах. Мужчине его возраста и так с трудом удавалось держаться с достоинством в обществе, которое боготворило молодость, а пожилых граждан воспринимало пердунами в нелепых одеждах и с дурацкими взглядами на жизнь. И он отказывался ходить с голым обвисшим задом, давая каждому невежественному молодому дураку повод посмеяться над ним.

В туалете, примыкающем к его двухместной палате, Брюс сел на унитаз, чтобы отлить, как всегда поступал и дома, из уважения к труду Ренаты, которая регулярно мыла их ванную комнату. Он продолжал садиться, а не проделывать все стоя, потому что его руки иной раз начинали неожиданно и непредсказуемо дрожать, и это крайне отрицательно влияло на меткость.

Облегченно выдохнув, Брюс какое-то время посидел в тишине, а потом услышал странный звук, который поначалу принял за крик тревоги какой-то птицы, изданный с тем, чтобы вся стая взлетала в небо. Его палата находилась на верхнем из трех этажей больницы, и, кроме крыши, над головой ничего не было.

Крик повторился, уже меньше напоминая птичий, но более тревожный и загадочный. Окон, через которые крик мог достичь его ушей, в туалете не было и, если на то пошло, над потолком наверняка находился технический этаж, с трубами, вентиляционными коробами и кабелями, который приглушал бы любые звуки, раздающиеся на крыше.

Закончив свои дела, он услышал другие звуки, не такие резкие, как первый, тихие, будоражащие стоны, которые доносились издалека.

В одной стене, под потолком, он увидел канал с вращающимся вентилятором, который гнал в туалет теплый воздух. Он ощущал приятное тепло, если поднимал голову. Но этот воздушный поток вроде бы не сопровождался стонами.

Около пола Брюс заметил вентиляционную решетку. Предположил, что через нее уходит использованный воздух.

Хотя непонятные звуки практически смолкли, Брюс опустился на колени, наклонил голову к решетке. Поначалу не слышал ничего, но потом стоны вернулись, и тут же к ним добавился новый голос. Если первый голос определенно принадлежал мужчине, то второй, скорее, женщине. И оба мучились от невыносимой боли.

Он подумал, что, возможно, слышит людей, которые лежали в палатах интенсивной терапии, куда клали самых тяжелых больных, балансирующих между жизнью и смертью. Но, когда Брюс прислушался, до него долетел плач еще одной женщины, и ее рыдания говорили не о физической боли, а о чем-то еще, о других страданиях. Какие-то мгновения он не мог понять, в чем дело, а потом до него дошло: она плакала от невообразимого ужаса, и стоны остальных вызывались тем же.