Посольство
Шрифт:
свой кабинет и взял желтый листок телетайпограммы. Потом снял телефонную трубку:
– Джеки? Тут для тебя сообщеньице. Шифровочка. Поднимешь
ся? Отлично.
Доступ к шифротелеграммам имели только американцы.
Оуингс осторожно опустился в кресло. Маковой росинки во
рту с утра не было, а живот болит. Надо бы снова показаться
врачу, хотя вроде бы недавно он консультировался... Может,
дает себя знать нервотрепка последних дней? Удалось наконец
перебраться из старой квартиры на Левом берегу в квартал
Вилль-д'Авре. Слава Богу, с этим покончено. Он ничего не име
ет против радио, но не в таких же количествах, да ещё за
стенкой! И ладно бы музыка играла - нет, французы желают слу
шать не музыку, а нескончаемую болтовню ни о чем, часами, ча
сами! Нет, хватит с него Левого берега, студенческих волне
ний, баррикад чуть ли не у подъезда и слезоточивого газа в
гостиной! Хватит-хватит.
Однако новая квартира-то за городом. Еще вопрос, будут
ли там друзья собираться так же охотно, как на старой. Пока
погода хорошая, ещё ничего, а зима придет? Ему и так одиноко
в Париже, а без гостей и вовсе взвоешь. Французы вообще в
дом просто так не ходят: сначала обед в ресторане, потом
формальное приглашение... Кто ж выдержит все эти церемонии?
Они привыкли общаться в кафе и ресторанах, а какое же может
быть теплое и дружеское общение в забегаловке?!
Тут он увидел Джеки Лэндис, секретаршу финансового совет
ника, - миниатюрную девушку лет двадцати трех с густой коп
ной темных волос и прелестным, просто прелестным задиком.
Почему она до сих пор незамужем?
– А-а, Джеки, вот и ты. Получай. Две страницы.
– Он под
толкнул ей листки через стол, и Джеки расписалась в получе
нии.
– Ну, когда же домой поедешь в отпуск?
– Ох, ещё не скоро - в конце следующего месяца.
– Везет же, - сказал Оуингс, дожидаясь, когда Джеки повер
нется к нему спиной.
В кабинке "D" напротив Рут Паредес сидел, дрожа и поминут
но облизывая губы, темноволосый, коротко стриженый человек.
Большие руки в синеватых узлах вен он крепко сжимал коленями, и все равно они у него ходили ходуном.
– Ну, в общем... я... Мне... Пристройте меня к этим... как их, черт? Ну, к "Анонимным картежникам"... Раз в Нью-Йорке я уже имел с ними дело...
– К "Анонимным игрокам", вы сказали?
– Ну! Они мне... ну, в общем, без них мне зарез... Прош
лый раз они меня вытащили, короче, крепко помогли... Есть
ведь тут у них филиал какой, отделение, что-то в этом роде?.. Короче, если я опять к ним попаду, то выкручусь...
– Мы получили телекс от вашего брата: он больше не будет
посылать вам денег, - сказала Рут.
У него задрожали губы:
– Ну да? Ох, он же меня ненавидит... А у него-то сейчас
все в порядочке...
– он закрыл лицо руками и, подавшись вперед, затрясся в беззвучных, бесслезных рыданиях.
– Посидите здесь. Я постараюсь выяснить, есть ли в Париже те, кто вам нужен, - Рут вышла из кабинетика, закрыв за собой дверь, и тотчас ей наперерез устремилась женщина, ожидавшая приема.
– Минутку, мэм, я скоро освобожусь, - твердо сказала ей Рут.
Рабочий день в американском посольстве начинался как всегда.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ричард Шеннон, второй секретарь посольства, просматривал спортивную страницу "Нью-Йорк Таймс", сидя на переднем сидении черного "кадиллака", катившего по авеню Президента Вильсона. Посол, сидевший за рулем, любил ездить из своей резиденции в посольство именно этой дорогой - по набережной Сены - причем всегда вел машину сам. Было без четверти девять - поздновато для Шеннона, но посол, пригласивший к завтраку двух конгрессменов, хотел, чтобы он присутствовал. Шеннон отлично знал, как мало радости доставляют послу подобного рода гости, и только поражался его выдержке.
Шеннон перевернул страницу и покосился на посла, увидев прямой лоб, чуть раздутые ноздри, слегка прищуренные глаза. Поджатые губы придавали его лицу суровое выражение, обманы-вавшее многих и когда-то - самого Шеннона. В глаза бросалась его подчеркнутая опрятная элегантность, проявлявшаяся даже в том, на сколько миллиметров были выпущены манжеты из рукавов как он ходил, чуть-чуть приволакивая левую ногу. У него были манеры и повадки богатого человека, однако Шеннона притяги - гивало к нему то, что скрывалось за этим - ум, образован - ность, трезвый, скептический взгляд на людей и события. Да, с ним было непросто: он никого не подпускал слишком близко. Этого человека надо было понять. Шеннон не помнил, чтобы посол хоть раз ошибся в своих расчетах или принял неверное решение. Но он знал, что посол умеет брать на себя ответ - ственность в самых неприятных ситуациях и никогда не пере - кладывает её на тех, кто должен был исполнять его волю, избегая вместе с тем мелочной опеки. Он отлично разбирался в политических тонкостях, был на редкость проницателен и ясно видел то, что для многих других было скрыто.
Автомобиль миновал Музей современного искусства.
– Что у нас сегодня, вторник?
– спросил посол.
– Вечером, кажется, состоится демонстрация коммунистов?
– Да, - Шеннон опустил газету на колени.
– И в котором часу?
– В шесть часов, сэр. Полиция, надо полагать, будет на месте.
Посол кивнул. Шеннон, специалист по России, вместе с пос-лом десять месяцев провел в Польше, потом ещё три года со - вершенствовался в Вашингтоне, и потому был к нему достаточно близок. Этот тридцатипятилетний выпускник Йэльского универ - ситета с темными, зачесанными набок волосами и либеральными взглядами был энергичен, напорист, наделен отличными анали тическими способностями и чисто ирландским упорством.
Он знал, что посол тщательно скрывает свою растерянность. Студенческие волнения, забастовки, дымный запашок революции, выведший страну из сонного забытья, - все это будоражило и это же делало профессиональную дипломатическую работу невоз-можной.
– Тут сам черт ногу сломит, - сказал он однажды Шеннону.
– Нельзя понять их намерения, потому что в них никто не пос-вящен, кроме генерала. Конечно, можно излагать им американ-ский взгляд, но этим охватывается слишком узкая сфера. Оста-ется слушать - но получаемая нами информация недостоверна, а в половине случаев - это дезинформация. В каком-то смысле здесь работать труднее, чем за железным занавесом. Министры - в тени. В Москве, по крайней мере, можно было рассчитывать на трех-четырех человек из верхнего эшелона, вырабатывающих линию. А здесь никому нет дела до этой самой линии. Сплошные намеки, якобы случайные оговорки и "доверительные призна - ния". Все по-настоящему важное засекречено. Маршаль, "шеф кабинета", сказал мне как-то вечером о генерале: "C'est un homme secret".*)