Последняя Битва
Шрифт:
— Э-э-э, не совсем. Но вам… не стоит беспокоиться. Мои солдаты… это самое, они верны мне и… я готов выполнить любое ваше пожелание.
И тут она подошла еще ближе, КОСНУЛАСЬ его своей обнаженной грудью и обдала горячим дыханием. Центор окаменел. Несколько мгновений ее глаза загадочно мерцали в двух пальцах от его глаз, а ее дыхание ласкало его губы, потом она отодвинулась и, повернувшись, грациозным движением протянула руку к ложу. Взяв легкую накидку из тончайшей шерсти, она накинула ее на свои плечи и благодарно (центору очень хотелось, чтобы это было именно так) кивнула.
— Что ж, офицер, я рада, что сделала правильный выбор. Вы сразу показались мне человеком, достойным моего доверия. Спасибо за верность. Я умею за нее вознаграждать. — Она опустилась на ложе. — Вы можете идти.
Центор, о чье лицо сейчас можно было зажечь свечу, пулей выскочил из шатра и, торопливо пробежав мимо костра, рванул в пустыню, где остановился лишь через полторы сотни шагов. Дрожащими руками он вытер лицо, покрытое испариной, и рухнул на песок, ах… вот ведь… вот Щерова мошонка, он, который провел в казарме большую часть своей жизни, не находил слов для того, чтобы обозвать эту тварь. Какой позор! Центор страдальчески сморщился и просунул руку себе между ног. Кончить в набедренную повязку, будто пятнадцатилетний пацан… и от единственного прикосновения. Центор стиснул кулаки и тихо взвыл от бессилия. Ведь, несмотря на всю свою злость, он осознавал, что эта сучка поймала его на крючок. Теперь он не сможет спокойно ни спать, ни есть, ни даже дышать, потому что перед его глазами все время будет стоять эта роскошная грудь, стройная нервная спина и изящная щиколотка. И даже если бы он сейчас бросил все и умчался в пустыню, то дня через два все равно приполз бы обратно, будто побитый пес. О великая Магр, он всегда боялся женщин и не доверял им. Даже к проституткам он ходил раз в пять реже, чем другие гвардейские офицеры. И вот такой поворот…
Он вырос в школе при храме Щера. Туда попадали дети матерей, которые пришли в главный храм Магр, чтобы перед ликом богини совершить ритуальное самоубийство. Когда он подрос достаточно, чтобы задавать вопросы, его стало интересовать, почему у других есть матери и отцы, а у него нет. Как-то он задал этот вопрос Наставнику, улучив момент, когда тот был в изрядном подпитии. Поэтому ответ Наставника оказался не совсем таким, какой прозвучал бы из его уст в ином случае. Наставник пьяненько рассмеялся и, покачнувшись, заговорил непослушным языком:
— А-а-а, эта дура удавилась… они все удавились… все… а я теперь вожусь с ихними щенками… во жизнь-то досталась… они выбросили детей на помойку и ушли… — он ткнул рукой куда-то вверх, — к Магр. А мне теперь мучайся… — И он заплакал пьяными слезами от жалости к себе. А центор на всю жизнь запомнил охватившую его детскую обиду на мать за то, что она ушла к богине и бросила его одного на этой земле. И эта обида послужила первопричиной его настороженного отношения к женщинам. Потому что именно тогда он осознал простую истину: «Женщины-предательницы». Поэтому, когда он подсмотрел, как девочка из соседнего класса, за которой он пытался неуклюже, по-мальчишески, ухаживать и которая казалась ему в тот момент воплощением его самых жарких мечтаний, вполне сноровисто обслуживает в сарае за дарохранительницей сразу двух младших жрецов, в стену его недоверия добавился еще один кирпичик. Так что когда старая гадалка в храме Магр нагадала ему, что свою смерть он примет от руки женщины, это предсказание легло на подготовленную почву. И сколько ни говорили ему сослуживцы, что эта старая стерва делает такие предсказания каждому второму посетителю, он продолжал упорно сторониться женщин, решив, что если уж так ему написано на роду, то надо по крайней мере постараться отдалить этот момент. Но где-то в глубине души центор был готов к тому, что эта роковая встреча однажды произойдет. Именно поэтому он так и не воткнул кинжал в податливое горло…
Минут через двадцать центор поднялся на ноги, вздохнул и, устало передвигая ноги, пошел туда, где горели костры его солдат.
А в шатре между тем шел совсем другой разговор.
— …я слышал твое дыхание. Ты пыталась его обольстить! И не смей отпираться, Эсмерея… — Молодой раб с пунцовыми от возмущения щеками сердито притопнул ногой.
Эсмерея растянула губы в легкой улыбке, в которой только очень внимательный взгляд мог бы разглядеть намек на пренебрежение, и нежно провела рукой по густым волосам стоящего перед ней юноши.
— Успокойся, милый, если ты будешь так кричать, наша с тобой сокровенная тайна скоро станет известна всем. И тогда нам обоим грозит смерть.
Юноша снова сердито топнул ногой, однако сбавил тон:
— Но я не могу видеть, как ты вертишь обнаженной грудью перед этим солдафоном.
Эсмерея поднялась с ложа, томно потянулась всем телом, гибким движением на мгновение прильнула к стоящему перед ней молодому человеку и легонько укусила его за ухо.
— Оставь, милый, ты же знаешь, прежде чем я смогу открыть наш с тобой секрет Хранителю, я должна завоевать достаточно прочное положение в Ордене. Потому что только Орден может защитить нас от преследования твоих могущественных родственников, а затем и вернуть тебя на трон. А для этого мне нужен этот грубый солдафон. Да и многие другие, которых нам еще предстоит встретить. Только вы, мужчины, можете увлечь людей своей смелостью, верой и мужеством, а у нас, женщин, в распоряжении один-единственный инструмент, и меня с детства учили владеть им в совершенстве. И я не имею права не оправдать доверия моих учителей. — С этими словами Эсмерея отстранилась и, присев на край ложа, зябко обхватила себя за плечи руками. — Неужели ошибка, которую я совершила, полюбив вас, принц, послужит причиной моей гибели, а все слова о любви и терпении, которые вы мне говорили, всего лишь низкая ложь? Юноша несколько мгновений молча стоял, переминаясь с ноги на ногу, потом протянул руку и, коснувшись ее плеча, покаянным тоном произнес:
— Прости меня… я знаю, чем ты рисковала, когда решила вопреки воле твоих… учителей вывезти меня из столицы. Но ты не представляешь, как мне больно видеть, как ты обнажаешься перед другими…
Изящная женская головка отклонилась назад, и он почувствовал на своей руке прикосновение ее шелковистой щечки.
— Милый, с тех пор как я узнала и полюбила тебя, это тоже стало для меня ненавистно, но вспомни, меня всю жизнь учили и дрессировали как шлюху…
— Не говори так!
— Перестань, ведь это же именно так, и я ДОЛЖНА оправдать доверие моих учителей. Иначе меня просто уничтожат. Пока я для них всего лишь инструмент, причем инструмент, УЖЕ вышедший из повиновения. Представь, как они будут реагировать, если я еще вдруг перестану пользоваться тем, чему они меня так долго учили. Поэтому я терплю. Потерпи и ты, милый. Когда-нибудь мы отомстим им за все.
На глазах юного раба блеснули слезы, и он обеими руками ухватил себя за ошейник.
— О, как мне ненавистен этот ошейник и как я мечтаю о том дне, когда смогу наконец сорвать его и вновь взять тебя под свою защиту. Клянусь, я сделаю так, что ты позабудешь обо всем этом… и никогда больше не вспомнишь!
В этот момент полог откинулся и в палатку, сгорбившись, вошла одна из старух-прислужниц. Эсмерея торопливо подалась назад, быстро провела ладонью по глазам, утирая навернувшиеся слезы, и сказала дрогнувшим голосом:
— Ты можешь идти, раб.
Юноша бросил на нее отчаянный взгляд, представляя, очевидно, какие бури бушуют в душе любимой и сколько всего ей приходится переносить из-за него, и поспешно, чтобы не дать волю слезам, выскочил из палатки. Старуха проводила его сумрачным взглядом, повернулась к госпоже, неподвижно сидящей на ложе спиной к выходу, и произнесла на языке траммов, одного из народов Великой пустыни:
— Зачем он тебе, госпожа? Он глуп, нетерпелив и доставляет много проблем.
Эсмерея повернулась к старухе, глядя на нее совершенно сухими глазами, растянула губы в лениво-пренебрежительной улыбке и ответила на том же языке:
— Оставь, он помогает мне постоянно находиться в тонусе. В конце концов, мне приходится быть довольно изобретательной, чтобы соблазнять самцов и заниматься с ними любовью на глазах того, кто уверен, что мое сердце принадлежит ему одному. Это бодрит и возбуждает. К тому же он забавен и сам по себе, а эти путешествия через Великую пустыню так скучны.