Чтение онлайн

Четверо солдат уложили труп Большого Тима в клетку и спустили ее к воде. Один из охранников повернул жалюзи, открывая доступ в клетку десяткам жителей океанских глубин, чтобы они могли попировать на трупе. После чего крюк отцепили, и клетка погрузилась на дно морское. Еще до восхода солнца от Большого Тима останется только скелет, которому предстоит до скончания веков покоиться в клетке на океанском дне.

На палубу вышел Данте, очевидно, успевший принять душ и переодеться. Волосы под его ренессансной шапочкой влажно поблескивали. Нигде не было видно ни следа крови.

– Значит, он уже получил свое «Причастие», – изрек Данте. – Мог бы подождать меня.

– Он говорил? – спросил Пиппи.

– Еще бы! В общем-то, махинация оказалась ужасно простой. Вот разве что он порол чушь до самого конца.

На следующий день Пиппи полетел на восток, чтобы дать дону и Джорджио полный отчет.

– Большой Тим был просто чокнутым, – сказал он. – Подкупил поставщика продуктов и напитков для команд Суперкубка. Они собирались воспользоваться наркотиками, чтобы ослабить команды, против которых ставили во время игры. Даже если бы болельщики этого не заметили, то тренеры и игроки непременно заподозрили бы неладное, да и ФБР тоже. Ты был прав, дядя, скандал непременно отсрочил бы нашу программу – быть может, навечно.

– Он что, был идиотом? – поинтересовался Джорджио.

– По-моему, он хотел славы, – пояснил Пиппи. – Богатства ему было недостаточно.

– А как насчет других вовлеченных в заговор? – осведомился дон.

– Не получив вестей от Халявы, они испугаются, – ответил Пиппи.

– Согласен, – поддержал Джорджио.

– Очень хорошо, – промолвил дон. – А как мой внучек? Он хорошо себя проявил?

Вопрос был произнесен небрежным тоном, как бы между прочим, но Пиппи знал дона достаточно хорошо, чтобы понять, насколько он серьезен, и ответил с предельной осмотрительностью, но с определенным умыслом:

– Я велел ему не надевать свою шапочку во время операции в Вегасе и Лос-Анджелесе, а он все равно надел. Потом он отклонился от сценария операции. Мы могли бы получить информацию, просто подольше поболтав, но он жаждал крови. Он порезал этого типа на кусочки. Отрезал ему член, яйца и соски. В этом не было никакой нужды. И он упивается подобным, а такое очень опасно для Семьи. Кто-то должен всерьез с ним поговорить.

– Это должен быть ты, – сказал Джорджио дону, – меня он не послушает.

Дон Доменико раздумывал довольно долго.

– Молодо-зелено, подрастет – поумнеет.

Пиппи понял, что дон пальцем не шелохнет. И потому решился рассказать о непочтительном обращении Данте с кинозвездой в ночь перед операцией. Дона передернуло, а Джорджио недовольно поморщился. Последовало долгое молчание. Пиппи гадал, не слишком ли далеко зашел. Наконец, тряхнув головой, дон произнес:

– Пиппи, ты все прекрасно запланировал, как всегда, но теперь можешь выбросить все это из головы. Тебе больше никогда не придется работать вместе с Данте. Но ты должен понять, Данте единственный ребенок моей дочери. Мы с Джорджио должны сделать все возможное. Он поумнеет.

Сидя на балконе своего административного пентхауза в отеле «Занаду», Кросс Де Лена мысленно так и этак прикидывал опасности предпринятого курса действий. С высоты своего положения он видел весь Стрип, протянувшийся между двумя шеренгами шикарных отелей-казино и забитый толпами народа. На площадке для гольфа отеля «Занаду» игроки суеверно пытались пробить в лунку с одного удара, чтобы позднее гарантировать себе удачу за игорными столами.

Первая опасность: в этой операции с Бозом он идет на отчаянный шаг, не посоветовавшись с Семьей Клерикуцио. Правда, он административный барон Западного округа, охватывающего Неваду и южную часть Калифорнии. Разумеется, бароны оперируют во многих областях независимо и не подвергаются строгому контролю Семьи до тех пор, пока смачивают клювик Клерикуцио процентами с доходов. Но при этом подчиняются весьма строгим правилам. Ни один барон – сиречь Bruglione – не имеет права развернуть операцию подобного масштаба без одобрения Клерикуцио. По одной простой причине: если барон решится на подобное и попадет в беду, ему будет отказано в юридической поддержке, и никто не станет вмешиваться в судебное разбирательство. Вдобавок он не получит помощи в борьбе с любым из мятежных главарей на его собственных территориях, а его деньги не будут отмыты и отложены ему на старость. Кросс понимал, что должен встретиться с Джорджио и доном для получения одобрения.

Эта операция может оказаться невероятно деликатной. А ведь для финансирования договора с киностудией он вкладывает в дело часть своих пятидесяти одного процентов собственности в «Занаду», оставленной ему Гронвельтом. Правду говоря, это его личные деньги, но эти деньги имеют отношение к неявным доходам Клерикуцио от отеля. И притом заработать эти деньги ему помогли Клерикуцио. Что можно считать редкостной, но все-таки очень гуманной причудой Клерикуцио, проявляющих отеческий интерес к достоянию своих вассалов. Они не одобрят решимость Кросса вложить свои средства, не посоветовавшись с ними. Их причуда, хотя и лишенная юридического базиса, напоминает средневековый придворный этикет: ни один барон не имеет права продать свой замок, не получив соизволения королевского двора. Опять же немаловажным фактором является огромность привлеченной суммы. Кросс унаследовал пятьдесят один процент Гронвельта, а «Занаду» стоит миллиард долларов. Но он ставит под удар пятьдесят миллионов, вкладывает еще пятьдесят, что в общей сложности составляет сотню миллионов. Экономически риск просто грандиозен, а Клерикуцио на редкость осмотрительны и консервативны, без чего им просто не выжить в том мире, куда они ищут дорогу.

Не забывал Кросс и еще об одном. Давным-давно, когда Семьи Сантадио и Клерикуцио были на короткой ноге, им удалось закрепиться в кинобизнесе, но дело не пошло. Когда империя Сантадио рухнула, дон Клерикуцио приказал, чтоб все попытки пробиться в кинобизнес были прекращены. «Эти люди чересчур умны, – сказал дон. – И не питают страха, потому что награда чересчур высока. Нам придется поубивать их всех до единого, но тогда мы не будем знать, с какого конца браться за дело. Это куда сложнее, чем наркотики».

Нет, решил Кросс. Стоит попросить разрешения, и в нем будет отказано. А тогда пути вперед уже не будет. Когда же с делом будет покончено, он сможет прийти с повинной, наложив на себя епитимью, и дать клювику Клерикуцио захлебнуться доходами; успех часто искупает самые вопиющие грехи. А если он потерпит неудачу, то, скорее всего, с ним будет покончено, с одобрением или без оного. Что вернуло его к вопросу о последнем из сомнений.

Зачем он это делает? Кросс вспомнил о гронвельтовском «Берегись дамочки в бедствии». Что ж, он встречал дамочек в бедственном положении и до, и после и оставлял их на произвол их собственных драконов. В Вегасе не счесть дамочек, пребывающих в бедственном положении.

И все же он знал ответ. Он жаждал красоты Афины Аквитаны. И дело тут не только в миловидности ее лица, ее глаз, ее волос, ее ног, ее груди. Он жаждал видеть свет разума и тепло ее глаз, отраженные в каждой черточке ее лица, в изящном изгибе ее губ. Он чувствовал, что если узнает ее поближе, будет рядом с ней, то весь мир предстанет в ином свете, солнце будет греть его по-иному. Ему виделся океан за ее спиной, переливающийся зеленью волн, увенчанных белой пеной, обрамляющей ее голову, будто нимб. А еще его не оставляла мысль, угнездившаяся в сознании: Афина – как раз такая женщина, какой мечтала стать его мать.