Чтение онлайн

Парасковья целый день сидела дома, штопала белье, на люди не выходила. Родион, узнав, что про него и Густю говорят по селу, возмущался, но помалкивал, чтобы не расстраивать мать. Но сплетня вползла в избу с приходом Тишки. Он попросил поесть, сел за стол и, плутовато посмотрев на Родиона, не без ехидства сообщил:

— Мам, сказывают, Родька Густю Киндякову ночью в амбарушке шшупал!

Родион пнул его под столом. Тишка уткнулся как ни в чем не бывало в тарелку со щами, преувеличенно старательно работая ложкой. Мать, побледнев, спросила:

— Это правда, Родион?

— Для того и девки, чтобы щупать, — попробовал Родион отшутиться.

— Господи! Как же можно так-то? Девичью честь беречь надобно. Ведь дело это серьезное. Что люди-то скажут? Меня на старости лет позоришь!

— Ничего у нас такого не было… И давайте, мама, прекратим этот разговор. Мало ли что насплетничают… А кто видел?

— Родя, Родя, — укоризненно сказала мать и заплакала, утирая глаза фартуком.

— Кажись, скоро Густька на живот пополнеет, — радостно продолжал Тишка. — Так бают по деревне!

Родион не удержался, дал брату изрядного тычка. Тишка кинул на стол ложку и, чуть не плача, закричал:

— Ты что дерешься? Я ведь уж не маленький, я могу и сдачи дать!

Родион шапку в охапку — и вон.

Выйдя из избы, он в сердцах стукнул кулаком о перила крыльца. Из сеней послышался тихий голос матери:

— Родион, я должна знать правду.

Родион резко обернулся:

— Поверь, мама, любовь у нас чистая. Правду говорю!

— Ладно, Родя, верю, — прошептала мать. — Тишке-ябеднику уши оборву. Иди в избу-то, не кипятись!

Вечером к Мальгиным явился Дорофей. Он был в подпитии, что с ним случалось весьма редко. Слегка стукнулся головой о низкую притолоку, поморщился. Кинул кепку на лавку и сел без приглашения. Глаза его сверкали. Парасковья стала неподвижно посреди избы, как бы прислушиваясь к чему-то.

— Надо поговорить с глазу на глаз, Парасковья Петровна! — хмуро сказал гость.

— Говори. Родька в горенке. Тишка на улице.

— Нехорошие слухи ходят, Парасковья. Вся деревня нам кости перемывает.

— Знаю.

— А знаешь, так чего молчишь? Я своей Августе сделал выволочку. А Родька в святых угодниках, верно, ходит?

— Святым не назову, а вины за ним не вижу. И напрасно ты дочку обидел. Напрасно!

— Напрасно, говоришь? — помолчав, сказал неуверенно Дорофей. Запал у него стал проходить. — А ежели не напрасно?

— Кому поверил? Первому встречному? — Парасковья надвинулась на Дорофея, величественная, суровая. — А я верю сыну. Вот так верю! Не таковский он, чтобы девку позорить!

— Ты в свидетелях не была…

Из горницы вышел Родион.

— Дядя Дорофей, — сказал он. — Объяснять я вам ничего не буду. Однако скажу честное слово: мы с Густей перед людьми и друг перед другом чисты.

Дорофей озадаченно помолчал.

— Н-ну ладно, — сказал он и вышел.

Дорофей направился к избе Феклы Зюзиной, узнав, что она пустила слушок.

Щуплый дедко Пастухов, идя по улице в галошах, надетых на шерстяные носки, спросил:

— Куды торопишься, Дорофеюшко? Больно шибко шагаешь!

Дорофей не ответил. Только кивнул. Вот и дом Зюзиной. Киндяков шагнул в темные сени, нашарил дверь, рванул ее на себя.

Какое произошло объяснение меж ним и Феклой, слышали только стены…

Вернувшись домой, Дорофей зашел в горницу. Густя сидела у окна и смотрела на улицу. На отца она даже не взглянула.

Дорофею захотелось приласкать дочь, но он не решился. Только сказал:

— Прости меня, старого дурака, Густенька. Прости, что поверил не тебе, а поганой сплетне…

Клуб теперь переместился в нижний этаж просторного ряхинского дома. В небольшом зале устраивались вечера, показывали кино. В боковушках — библиотека, комната для чтения, помещение для репетиций и спевок хора.

Сегодня кино нет. Старый фильм уж надоел, а новый еще не привезли из Мезени. Густя открыла библиотеку и стала выдавать книги.

В библиотеке было уютно и чисто. На окна Густя повесила собственноручно сделанные занавески из мадаполама с прошвами.

С полчаса у барьера толпились ребятишки — обменивали книги. Когда ушел последний посетитель, Густя раскрыла томик и стала читать, чтобы скоротать время. И тут кто-то облокотился о барьер. Густя подняла голову. Перед ней стоял молодой парень в морской фуражке с крабом.

— Не узнали? — спросил он, вызывающе улыбаясь.

— Нет, не узнала, — ответила Густя. — Вам что?

— Да я… вроде домой пришел.

Улыбка его была холодной, нарочитой.

— Это как понимать — домой?

— А так… — парень взял книгу, подержал ее в руке, как бы взвешивая, и небрежно положил на место. — Это дом моего отца.

— Этот дом? А-а-а! — протянула Густя. — Венька?

— Угадали. Ряхин Венедикт… Вавилович.

Густя внимательно посмотрела на парня. Разве узнаешь сразу! Она помнила Веньку подростком, хвастливым и трусоватым. А тут — почти мужик! Над губой темнеют усики.

— Каким ветром тебя занесло сюда? — спросила она.

— Ветер жизни носит мою лодью по океанам-морям белого света! — Венедикт огорошил Густю замысловатой фразой. — Да… И вот я пришел домой. А дома-то и нет. Папаша в местах отдаленных, а я, оставив мамашу в Архангельске, подался на Мурман. Как видите, не пропал. Плаваю старшим матросом на тральщике. И, между прочим, собираюсь подать заявление в комсомол. Как думаете, примут?

— Откуда мне знать? — пожала плечами Густя и подумала: К чему он тут комсомол, приплел? Каким был, таким и остался, хоть и фуражка с крабом!