Помоги мне...
Шрифт:
Потом она принесла ему гитару и села напротив, выжидательно глядя, а он, взяв инструмент, вдруг обнаружил, что на нем нет ни одной струны и ему не удастся извлечь ни звука. И тогда Алла стала смотреть на него как-то по-другому — словно прощалась с ним навсегда... Во сне он очень отчетливо, почти реально чувствовал на себе этот взгляд и ему стало страшно: Алла словно вычеркивала его из своей будущей жизни.
«Ну, да, я же сам просил Чиму отправить ей письмо, если со мной что-то случится! —вспомнил он. — Теперь меня нет!»
И словно в подтверждение этого появился российский посол и стал тыкать пальцем в какой-то лист бумаги, злорадно повторяя: «Вас нет, господин Зданович или как вас там! Вас нет! Вот, читайте!»Ник взял бумагу, но не успел разобрать ни слова, потому что зашелся в мучительном кашле. Он не успел прикрыть рот, и брызги разбросались на листе неким кровавым созвездием.
Зданович подумал: «Говорят, что смерть во сне — самая легкая и желанная смерть, но я не могу умереть сейчас, потому что должен увидеть Аллу...»
И он не умер, а проснулся — и храп Шилова с верхней полки вернул его к действительности.
Он лежал, уставившись в потолок, по которому время от времени пробегали полоски света снаружи, и пытался понять, что может означать этот странный, похожий на бред, сон.
И затерявшаяся в памяти строчка вернулась к нему...
«Одинокая ночь, одинокий рассвет, оборвавшийся сон, непонятный, как бред...»
Тогда, успокоенный, словно он решил для себя трудную задачу, Зданович вновь заснул — на этот раз без сновидений — и проснулся лишь под утро от громкого голоса в коридоре:
— Минск-Пассажирский!
Поезд замедлял ход.
За ночь к ним в купе никто так и не подсел. Николай оторвал горячую щеку от подушки и обнаружил на наволочке большое темное пятно. Он сел, перевернул подушку другой стороной: если пятно увидит проводница, скандала не избежать. Верхняя полка заскрипела. Оттуда свесился угол одеяла, потом ноги Шилова.
— Доброе утро, — проговорил Виктор, спустившись, и хотел добавить: «Как спалось?», но, взглянув на изможденное, блеклое лицо своего попутчика, передумал.
За окном появились знакомые очертания нового вокзала.
На Привокзальной площади Зданович с трудом отделался от нетерпеливого журналиста, горевшего желанием сию же минуту ехать с ним и приступать к работе. Тот с неохотой согласился подождать хотя бы до завтра, записал его адрес, телефон и отправился на почтамт посылать в Москву свой материал, предварительно поменяв в пункте обмена валют тысячу российских рублей. Здановичу он оставил десять тысяч белорусскими.
Николай направился к стоянке такси, но еще на подступах к ней был перехвачен частником, молодым парнем лет двадцати пяти в потертой и поцарапанной кожаной куртке явно турецкого производства.
— Куда ехать, мужчина?
Он назвал адрес.
— Семь тысяч.
За то время, что он не был в Минске, цены на такси не могли подняться почти в два раза. Но спорить не было ни смысла, ни — главное — времени. Пик вяло махнул рукой:
— Поехали. Только быстрее.
— А я медленно не езжу, — заверил шофер, поигрывая ключами.
Ник сел в машину. Вытряхнул из коробочки американскую таблетку. Последнюю. Положил в рот, с трудом проглотил. Потом прижался горячим лбом к прохладному стеклу. Водитель, включая передачу, внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.
Такси выехало на площадь Независимости, миновало Дом Правительства и понеслось в потоке утреннего транспорта. Ник закрыл глаза.
...Только бы онабыла дома. Он прижал ладонью кнопку звонка.
Ради этой секунды он жил — с того самого момента, как понял, что умирает. Он не мог, просто не мог позволить себе умереть там, в сыром погребе, в отряде Абдулхамида, в американском госпитале или в самолете МЧС, пока не увидит ее. Теперь, через несколько мгновений, это случится — и можно отпустить тормоза.
И все же... Какая-то крохотная, самая маленькая часть его разума жила надеждой: она назовет его по имени, взглянет ему в глаза, прикоснется к нему — и вернутся силы, и нестерпимая боль в желудке уйдет, и он сможет вздохнуть полной грудью и вновь станет тем Ником, каким был до этой проклятой поездки: энергичным, полным неистового желания и любви.
За дверью послышались шаги. Мягкие негромкие звуки — те, что он слышал десятки раз прежде, когда приходил к ней.
Дверь открылась.
— Простите, вам... кого... Ник?!
39
На пороге стоял, опираясь на палку, незнакомый мужчина. Изможденный, с пепельного цвета кожей, с лихорадочно блестящими глазами.
Он оставался незнакомым лишь долю секунды.
— Простите, вам... кого... Ник?!
Она взглянула ему в глаза, он почувствовал прикосновение ее нежных теплых пальцев. Ничего не произошло... Боль не ушла, силы не вернулись... Чудес не бывает.
— Ник, входи.
Он сделал неуверенный шаг вперед и остановился. Пошатнулся, схватился за стену в прихожей. Палка выпала из его руки. Его ногти царапнули обои наискось сверху вниз, и он упал на колени.
— Ник?! Что с тобой? НИК!!!
Она не успела удержать его, и он повалился на пол, уткнувшись лицом в половик.
Она схватила его за плечи военной куртки и потянула в комнату. Он был легкий, очень легкий, словно подросток. Голова его бессильно моталась из стороны в сторону. Когда она укладывала его на диван, его брюки задрались, обнажив костлявые, тонкие, как палки, белые ноги с бледно-синими жилами.
Она повернула его на спину. Его губы зашевелились. Она скорее угадала, чем услышала: