Поминки
Шрифт:
– Митя, Митенька, ты чего, успокойся,- мужики стали плечами сдвигаться над ним, чтоб не дать ему схватиться за нож, или вилку. Даже старенький Пимен привалился на Митькин локоть, болтаясь вместе с ним по столу туда-сюда.
А Митрий от своей несвободы ещё больше озлел, наконец-то выплёскивая из себя прежде затаённую ярость:- Когда тесть помер, то она своему ёбарю квартиру купила в городе и слиняла к нему со всеми деньгами! а потом, сука больная, припёрлась - ах сыночек, ах доченька - чтобы мы ей, каличной, задницу подтирали.
– Нехорошо это, Митя. Она же всё слышит.
– Не слышит - она сейчас с бабами, под потолком висит. Да а хоть бы даже и здесь, с нами - я всё равно открыто скажу - я рад что эта стерва сдохла.
Степан-здоровяка укорительно надул губы, потом покачал головой - вот, мол, глядите какие черви из сердца наружу выползают. Дьякон объял свои сизые небритые щёки ладонями; он был сильно удручён тем, что до срока скрывается в каждой душе - ну, почти в каждой - и выхлёстывается вместе с кровью, когда та ударяет по голове большим молотом - от водки ль, от ярости.
Дед Пимен шепнул ему тихо, тихонько:- говорил я тебе про поганку в банке с груздями? вот она и траванула нас всех.
Но Митька услышал; он поднял на деда кровавые осовевшие зенки, и прохрипел:- Это я-то поганка? Да я вас, сук, за тыщу долларов куплю, настоящих американских. Всех скопом куплю, как блядей.
Его руки потянулись к дедовой шее, как рачиные клешни на кальмаровых щупальцах, и сам он походил на лупатого осьминога. Честно скажу: я б его не ударил - у меня хватка железная, взял бы за шкирку и отнёс в куст крапивы, без зла. Но раньше меня ему от всего сердца влепил очарованный Фёдор - я ещё никогда не видел, чтобы били с такой радостью к человеку, с таким обаянием нежности и пожеланьем удачи в завтрашнем дне. Казалось, что Федька очень хотел сказать - я люблю тебя - но просто как нормальный мужик не смог выговорить этих слов, и поэтому приложился ладонью, не совладав с лаской.
Митька потерял своё и так уже потерянное сознание, а через минутку захрапел на столе. Там же, со стола и под столом, мы пособрали всех своих - те, кто мог идти, волокли на себе неходячих. У дедушки Пимена ноги отказали до утра, пока из них не выветрится хмель; я попробовал взять его на руки, но он завизжал-захрипел как целомудренная девка - не лапай! не позорь!
– и пришлось шкандылять вместе с ним, елееле. Толик с чернявым обнялись будто в вальсе, и сравнительно трезвые Степан-здоровяка да Фёдор-усач крутились вокруг них, со всех сторон поджимая плечами. Бодрый дьякон шёл впереди всех, высоко задирая коленки, и всё пытался веселить нас разными церковными историями. Но то ли в нашей церкви бог слишком серьёзен, а вернее, что мы очень умаялись - никто из нас особо не засмеялся, лишь я пару раз хихикнул в услугу дьякону. Так и разбрелись по домам.
А на следующий день Митрий приходил к нам мириться. В сером блестящем костюме, с подарками - дедушке Пимену бутылку мадеры с конфетами мишка в лесу, а мне литр водки, недешёвой посольской. И заодно попросил ради бога сварить тёще монумент из нержавеющего железа, и чтобы я точечной шлифмашинкой выточил надпись - любимой дорогой ненаглядной единственной.
Конечно, я сработаю этот памятник, вместе со Стёпкой, потому что у Митрия было такое униженное лицо, как будто тёща во сне его за волосы оттаскала.
Только и вы, пожалуйста, помните: они все висят на потолке, возле люстры.