Полустанок
Шрифт:
Славка делал вид, что заряжает берданку, а дедушка снова:
— Сбегай, Шлава, на станцию, будь ласка. Узнай, не выступили ли япошки. — И, закрыв глаза, шепеляво напевал:
В двенадцать часов по ночам Выходит трубач из могилы, И скачет он взад и вперед, И громко трубит он тревогу.Бабка начинала быстро креститься и, плача, уходила за занавеску.
А дедушка продолжал:
И в темных могилах труба Могучую конницу будит: Седые гусары встают, Встают усачи-кирасиры.Глафира каждый день приносила Хрусталику порошки и таблетки, делала уколы. Дед Кузнецов дымил у порога трубку за трубкой и тоскливо повторял:
— Я виноватый, я! И што я наделал, а-а-а!
Он совсем ссутулился и почернел. Борода его стала еще всклокоченней и помятей.
Все ходили на цыпочках, говорили шепотом. На душе было смутно.
В один из таких тревожных дней на полустанке остановился пассажирский поезд с большими красными крестами в белых кругах. Это был первый санитарный поезд с запада. Нас только что отпустили на большую перемену, и мы наперегонки побежали на станцию. Окна вагонов были плотно зашторены. Из тамбуров выглядывали санитарки.
На перроне стояли двое: высокий смуглый майор и низенький усатый толстяк. Левый рукав шинели майора был заправлен в карман, а правой он держал чемодан. Усатый, жестикулируя, что-то говорил майору, и усики его смешно подпрыгивали.
— Итак, дорогой, поправляйся, набирайся сил, а через недельку покажешься. Да не говори, что я для тебя поезд останавливал, а то всыпят по первое число. Хоть транспорт и называют артерией, эта артерия пока не подчиняется хирургии.
— Яков Андреевич, здравствуйте,— несмело подошел я к нему. — Не узнаете?
— О, молодой любознательный друг! — ничуть не удивился хирург. — Ну, в животе не бренчит, не дзенькает? А то я скарпеля найти не могу, вдруг, думаю, в животе у тебя забыл?
— А я Ивана Андреевича видел, на фронт проезжал, — похвастался я.
— Как же, наслышан, наслышан, встречал я его в дороге, — охотно отозвался хирург. — Сейчас сибиряки под Москвой дают прикурить фрицам. Крепко ведь дают, Леонид Никифорович? А я, брат, тоже военным стал. И на том спасибо. — И Яков Андреевич широко улыбнулся.
Из школы без пальто, в одном платке прибежала бледная Елизавета Петровна.
— Лешенька! — бросилась она на грудь майору. — Приехал наконец-то! А я все глаза проглядела! — и она осыпала его поцелуями.
— Ну вот, начинается семейная сцена. Не люблю, когда плачут. Дежурный, отправляй поезд! — обратился Яков Андреевич к Зуйкову. Потом снял очки, наспех протер стекла и подозрительно зашмыгал носом.
За Славкиным отцом увязалась вся школа. Он был первый, кто вернулся оттуда, с фронта. На крыльце домика Лапиных стоял Кузнецов.
— Ты, Василий, проходи, а вы, остальные, кыш! — сурово прикрикнул он на ребят. — Поправится свояк, тогда приходите, а сейчас штоба я вас тут не видел.
Но ребятишки, особенно малышня, поминутно открывали двери, пялились в окна. Наконец во двор вышла Елизавета Петровна и попросила:
— Дети, я вас очень прошу, разойдитесь. У нас тяжело болен дедушка. Леонид Никифорович завтра придет в школу и все вам про войну расскажет.
Только после этого ребятишки разошлись. Но от соседей отбою все равно не было.
— Левонид, Левонид, — без конца повторял дедушка, пристально вглядываясь в лицо сына и гладя его единственную руку. — Неужели это ты, хрусталик ты мой? Я же говорил, что запросто так сын мой не сгибнет. Скажи, Левонид, правду: япошки еще не выступили?
— Что ты, папа, — успокаивал его Славкин отец, — теперь япошки уже не выступят. Немцев от Москвы погнали, до Берлина без остановки катиться будут.
— Вот и хорошо, Левонид, — успокоился дедушка.
Глаза его просветлели, и сам он стал каким-то возвышенным, одухотворенным.
— А я было думал, не доживу до тебя. Теперь спокойно умереть могу. Спасибо, хрусталик. — Дедушкино лицо озарилось счастливой улыбкой, и он задремал.
Сегодня Вовка Рогузин заявился в класс самым первым, чего с ним никогда не случалось. Он, нахохлившись, сидел возле печки, бездумно уставившись в одну точку.
— Уж не ночевал ли ты тут, — поприветствовал я его, но Вовка ничего не ответил.
— А может, заболел, а? — приложил я к его голове ладонь. — Что-то у тебя глаза не такие.
— Да иди ты, — ожесточился Костыль, сердито сбрасывая мою руку. — Тоже мне, доктор нашелся!
«Переживает, — подумал я. — Зря Надя выкинула с ним дурацкую шутку. Сказала бы ему наедине, а то раззвонила на всю школу».
Почти у каждого из нас был в то время альбом, в который ребята по очереди писали все, что они знали и что только могло прийти в голову: стихи, песни, всякую чепуху, наподобие этой:
Если вы меня не любишь, На реку Кура пойдем, Вы нас больше не увидишь, Мы как рыбка поплывем!Или:
Живу на горке, Пишу на корке, Кто напишет ниже меня, Тот больше любит тебя.Это четверостишие писалось обычно в самом конце.
Кто-то сочинил новую «арифметику».
Один одиннадцать двадцать один — вы мне нравитесь.
Два двенадцать двадцать два — можно с вами познакомиться?
Три тринадцать тридцать три — давай дружить.
Четыре четырнадцать двадцать четыре — давайте встретимся после уроков.