Чтение онлайн

— Это Шланг, — уверенно сказал он, глядя в лицо покойнику.

— Откуда данные?

— А можно я не буду отвечать?

— Не пойдет.

Тигрёнок тяжело вздохнул.

— Я с ним сюда пришел.

— Что же ты раньше мне голову морочил?

— Ну я Шлангу поклялся самым дорогим, что тайну буду хранить. Он сам этой клятвы требовал.

— Да он же тебя в ленте Мёбиуса живого бросил! Помирать страшной смертью! А ты тайны его какие-то хранишь.

— Уговор есть уговор… — Тигрёнок пожал плечами.

— Ты мне белогвардейцев из фильмов напоминаешь. Те тоже благородные были, пока страну не профукали…

В глазах Тигрёнка я не встретил понимания. По-моему, он понятия не имел, кто такие эти белогвардейцы.

Я закрыл глаза Шланга и подумал: «В кои-то веки порок в лице Шланга наказан, да еще и так оперативно. Бросил пацана — погибни сам. Если бы в Зоне так было всегда, плохие люди здесь вывелись бы за месяц…».

Колхоз «Хиросима» в девичестве прозывался «Знамя коммунизма», о чем до Первой Катастрофы свидетельствовал большой жестяной щит, установленный у своротка на колхоз со стороны дороги Припять — Овруч.

Этот щит стоял там и до сих пор… Но только никакого «знамени» и никакого «коммунизма» разобрать на нем было уже нельзя.

Вместо этого на щите краснел зловещий силуэт, напоминающий классический ядерный гриб.

То ли поэтому, то ли из-за высочайшей степени радиоактивного заражения во время Второй Катастрофы этот уровень и назвали «Хиросимой», в честь того самого многострадального японского города, стертого с лица земли атомной бомбой демократической американской военщины 6 августа 1945 года.

Припоминаю, что тогда, в августе 1945-го, американская военщина распистонила еще один город — Нагасаки. Но у нас в Зоне никакого «Нагасаки» пока нет. Видать, по недостатку эрудиции у тех, от кого это зависит…

Колхоз отличался от прочих мертвых населенных пунктов Зоны. Во-первых, сравнительно хорошей сохранностью матчасти и жилфонда. А во-вторых, относительно малым количеством шатающихся по его окрестностям мутантов.

Но было отличие и в худшую сторону. А именно: здесь было полно разнообразных архивредных ловушек, в которые превратились многие сооружения и элементы ландшафта.

Феноменально высокий уровень радиации, который продержался в «Хиросиме» на протяжении пятнадцати лет, привел к множественным нарушениям молекулярной структуры многих материалов.

Стекло здесь было чудовищно хрупким. Хватало одного прикосновения, чтобы витрина сельпо рухнула вниз отточенной гильотиной, отрубая вам руку (я не преувеличиваю, мой старый приятель, сталкер Карась, действительно лишился кисти!).

Целые ряды кирпичей в стенах превращались в своего рода губки — по-прежнему сравнительно твердые, но при этом очень ломкие. Зайдешь в какой-нибудь с виду крепкий сарайчик, чтобы там переждать Выброс, а этот сарайчик тебя с удовольствием под собой и похоронит (вспомнили любимую застольную байку Сидоровича? Так она про «Хиросиму»!.

Но больше всего, конечно, там было «волчьих ям».

Идешь себе по местному бродвею, на совесть заасфальтированному к Апрельскому пленуму ЦК КПСС 1985 года, любуешься красотами родного края — прелестной маленькой жаркой, бодренькой мясорубкой, могучим богатырем-гравиконцентратом, — песенку мурлычешь насчет «охотников за хабаром» и «слизи цвета ультрамарин», как вдруг… хрясь!… и — оп-па!… обнаруживаешь себя в трехметровой яме, заполненной невесомой пылью.

Вот поэтому в колхозе «Хиросима» перемещаться по улицам с твердым покрытием было категорически противопоказано. А за их пределами следовало выбирать участки, заросшие наиболее густой травой. Угадали почему?

Да потому, что густая, высокая трава имеет глубокую корневую систему. Каковая система, естественно, находится в нормальной земле, а не в рассыпчатом, рыхлом мертвом шлаке, сформированном из некогда нормальной почвы воздействием быстрых нейтронов.

А густую траву, напомню, ваш Комбат, увы, не любит, справедливо опасаясь аномальной фауны…

Короче, куда ни кинь — всюду клин.

Битых три часа мы сталкерили от границы уровня до силосной ямы, обозначенной на схеме, которую Тигрёнок потибрил у своего ученого братца Стасика, как наиболее вероятное вместилище «кварцевых ножниц».

Наша силосная яма являла собой простейшего представителя своего вида.

Это был бассейн глубиной метров пять со стороной метров семь.

Стены и дно бассейна некогда были забетонированы.

А сам он, разумеется, наполнен разными типами силоса.

Но поскольку Первая Катастрофа произошла в конце апреля, к тому времени почти весь силос колхозная скотина успела за зиму выесть. Ну а нового силоса наделать не успели, потому что весна. А потом грянула эвакуация…

Остатки силоса, естественно, ссохлись в малоаппетитную корку, которая сейчас уже даже и не воняла.

Одна из стенок силосной ямы со всей очевидностью подверглась усиленной бомбардировке нашими любимыми быстрыми нейтронами и, так сказать, переродилась. Об этом свидетельствовал мумифицированный труп припять-кабана, придавленный огромным обломком пористого бетона.

Но отнюдь не этот труп привлек мое внимание, когда я, вдоволь набросавшись болтиков, все-таки отважился заглянуть внутрь ямы.

Стена, противоположная той, у которой раскорячилась мумия кабана, тоже обнаруживала все признаки физической ненормальности. Больше всего она была похожа на пещерный город Чуфут-Кале, куда любят возить лоховатых крымских туристов.

Нижняя половина стены была густо изъедена, так сказать, пещерками, которые жались одна к другой безо всякого порядка. Однако в отличие от пещер Чуфут-Кале все эти отверстия были закрыты на вид тонкими, но совершенно непрозрачными пленками. Этим аномальная структура походила на пчелиные соты, где в каждой ячейке лежит личинка, а сама ячейка надежно запечатана восковой крышечкой…

— Вот! Вот! Посмотрите! Это те самые каверны, существование которых предугадано отчетом Стасика!

— Ну и в которой из них выросли «кварцевые ножницы»? Там не предугадано?