Чтение онлайн

Старший матрос Коротенко — писарь. Мой писарь. Он принимал мои документы, разговаривал со старшиной, который привез меня. Службу начал не так давно, но освоил все повадки распорядителя судеб. Форму шьет у портного. Ботинки на ногах — офицерские. На лице печать собственной значимости. Любят писари эту печать. Умеют смотреть на людей сверху вниз независимо от роста. И Коротенко владеет таким умением. Затяжной у него взгляд, с прищуром. Считался бы красавцем, если бы не следы от оспы. Проявляет расположение ко мне. С чего бы это? Надо узнать. Мне всегда почему-то хочется глянуть чуть дальше собственного носа.

Под окнами экипажа постоянно толкутся барышники. Меняют белье на бутылку самогона. Так, мол, и так, объясняю Коротенко, есть выпить. Вечером собираемся у кока экипажа Саши Вихрова. Дверь заперли, свет погасили. Собеседники мои говорят мало. Больше приглядываются ко мне. Будто спросить хотят, но не решаются. Называют покровительственно салажонком.

— Ты в детдоме рос, точно?

— Было дело.

— А в трудколонию чего тебя занесло?

— Да так. Нашкодили в детдоме, нас в колонию.

— А потом? Чего ж ты в анкете не написал, три года.

— Чего писать-то? Тиканул, потом шатался.

У Коротенко даже глаза расширились.

— Три года… А чего ж ты ел?

— Я не один, с корешами. Вояки кормили. Пристанешь к эшелону и пошел…

Рассказываю о дорогах, о городах.

— Телега, салажонок, пришла на тебя капитальная, — говорит Коротенко. — Интересно даже, что ты такое сделал?

— Написать должны, — отвечаю Коротенко.

— Да нет, понимаешь, — оживился писарь. — Общие слова. Крепко закручено. Три года утаил. Политическое недомыслие. Про благонадежность…

Я понимаю теперь, что писарь ко мне и внимателен все это время только от любопытства. Шли и шли через его руки ясные личные дела, а тут сплошные вопросы.

— Старшина, который тебя привез… Ничего не рассказывал. Взял расписку и ушел.

— Хотел на корабль списаться, не отпускали.

— На корабль…

Оба в один голос произнесли это слово. Так произнесли, будто я чушь великую сморозил.

— Тоже мне мед нашел, — возмутился Вихров, — да они всю дорогу в море, чего там хорошего.

— Да-а-а, — глянул со значением Коротенко. — Я уже почти два года здесь, от них никого не списывали. Держутся черти. Еще бы. Форма морская, паек морской, санатории кругом, в них — отдыхающие, почти каждый день танцы. Райский уголок. Темнишь, юнга, от такой службы не бегут.

— На кой мне такая служба, я в море хочу. Может, я и в юнги не пошел бы.

Бутылку они прикончили.

— Про меня, — спрашиваю у Коротенко, — ничего не слышно?

— А чего про тебя слушать, — отвечает он, — твое дело ясное. Перевоспитывать будут. Тут у нас команда есть — морально разложившихся — тебя в нее и определят. Они сейчас работают в Красноводске. Завтра возвращаются. С ними и отправят тебя.

— Куда?

— Я знаю? Придумают. Майор тоже говорит, что ты фрукт.

Сказал, словно точку поставил. Мне грустно сделалось. В моем прошлом много всякого было. Черного и белого. Чаще на выдохе жизнь шла, но были и вдохи. Однажды совсем уж было от горизонта до горизонта черным затянуло, чуть не померли мы тогда с дружком моим закадычным, с Вовкой Зайчиком. Произошло это вскоре после нашего с ним знакомства под Читой, но еще до того, как очутились мы в Мурманске. И городок тот был небольшой на Волге, но шумный. Дошли мы до ручки, в глазах темнело от голода. А тут базар, розвальни. Баба рыбой жареной торгует, картофельными лепешками. Рядом мужик ее в розвальнях сидит: рыжий, здоровый, хмельной. Вовка бабу отвлек, я с пяток лепешек утянул. Схватили нас, к мужику бросили. И заревела толпа, и двинулась. И валялся я возле розвальней, кровища хлестала, а они все били и били ногами, чем попадя. Рядом Вовка вился и выл, а они распалялись все больше. Одна мысль в голове колом торчала: рук с черепушки не убирать. Потому что ребра поломают — очухаешься, по башке саданут — каюк наступит, не встанешь. Потом бросили нас. Стенка на стенку пошла. Сорвались калеки-фронтовики с костылями да с палками, и ремни взвились с тяжелыми матросскими бляхами, вой над рынком застыл, кровью снег залило. Нам вдох тогда вышел. Еле-еле мы оклемались тогда.

Вспомнилось более раннее, совсем уж забытое. Солнце вспомнилось, чистое, без единого облачка небо. В полях цвело лето. Летели, мелькали телеграфные столбы. Наш детский дом везли от войны. Но из этого лета, цветов, неба полыхнуло огнем. Падали бомбы. Горели вагоны. Висели в воздухе и шпалы, и огромные комья земли.

С войной началась в моей жизни путаница. Нырял я из белого в черное и наоборот. Был детдомовцем, стал шпаной. Был сыном отдельной роты, снова окунулся на улицу. Фруктом еще не был.

Расположение Коротенко кончилось, с утра драил гальюн. Потом сидел в кубрике.

— Что день грядущий мне готовит, — продекламировал кто-то за дверью, дверь распахнулась от удара ноги, я увидел огромного черного от загара матроса. На плече у него возвышался вещмешок, в руках он держал чемодан. Вошел, глянул на меня, на окна, на койки, подошел к моей, крайней, бросил на нее поклажу. — С приездом, — гаркнул сам себе. — Вот мы и дома.

В кубрик входили другие матросы. И хотя кричали и шумели они неимоверно, мое внимание привлек к себе именно тот, что вошел первым.

— Кто здесь спит? — кивнул матрос на вещмешок и чемодан.

— Я.

— Может быть, познакомимся?

Матрос смотрел на меня сверху вниз.

— Юнга Беляков, — назвался я.

— Кедубец. Леня Кедубец, — сказал матрос.

Моя ладонь утонула в его ладони. Я еще раз глянул в лицо матроса, увидел его глаза. Большие, серые, добрые.

— Будем соседями, юноша, — сказал Леня. — Вы переберетесь в амфитеатр, — он указал на второй ярус, — я лягу в партере. Старость требует уважения, вы согласны?

— Да.

— Поладили.

— Юнга! — крикнул в это время от дверей рассыльный. — В канцелярию вызывают.

Бегом добежал до канцелярии. Увидел майора за столом. Доложился. Майор пристально разглядывал меня.

— Беляков? — переспросил он.

— Так точно.

— Ну что ж, Беляков, проходи, садись.

Очень пристально разглядывал меня товарищ майор. Будто я тварь какая, науке неизвестная.

— Вот закури…

— Спасибо, не курю, — отказался я.

— Это хорошо. Лет сколько, тебе?