Поиски
Шрифт:
— Вы позволите мне называть вас просто по фамилии? Без «мистера»? — спросил Люти.
Я улыбнулся.
— Конечно.
— Я должен поблагодарить вас, Майлз, — сказал он, — вы помогли мне в этот трудный для меня вечер. Я должен поблагодарить вас за все.
Я прекрасно понимал, что нерешительность Люти раздражает меня из-за моей собственной нерешительности, и, хладнокровно все взвесив, обнаружил, что сам я отнюдь не в ладах с собой. Я сидел на солнышке на берегу озера и спорил сам с собой. Я с горечью убеждался, как мало стоят самые веские доводы, если за ними прячется настойчивое желание. Или, как в моем случае, когда гложут совершенно противоречивые желания. Я с раздражением швырял в воду камешки. Мои логические рассуждения яйца выеденного не стоят, ибо я могу с той же убедительностью защищать и противоположное мнение. Наконец я заставил себя принять решение: как только я вернусь в Англию, я забираю Одри и мы едем куда-нибудь на праздники, и там, когда мы будем жить вместе и любить друг друга, мы поженимся. Во мне все еще жила какая-то тревога, но, когда я в конце концов объявил сам себе свое решение, я успокоился впервые за много недель.
Я послал Одри телеграмму: «Вернусь через шесть недель немедленно поедем Францию устраивать нашу будущую любовь». Я вздохнул с облегчением, увидев, как почтовый чиновник читает печатные буквы, озадаченный иностранными словами.
Я вернулся и еще раз стал пытаться убедить Люти, что он должен вызвать свою подругу. Теперь он разговаривал со мной более доверительно, и я обнаружил в нем, поскольку разговор стал менее поверхностным, утонченность ума, которой никогда и не подозревал. Я усиленно толкал его на единственно разумный, как я был тогда убежден, путь. С квитанцией от телеграммы в кармане я стал страстным поборником решительных действий. Я забыл, что сам колебался гораздо дольше, чем Люти. Теперь, когда мои тревоги утихли, когда Люти делился со мной своими переживаниями, а работа шла как по маслу, я наслаждался самыми мирными днями в моей жизни.
Мы много говорили о науке. На Люти произвела большое впечатление моя новая работа. Частенько он меня критиковал: «Это только домысел, — говорил он, — вы этого не знаете». Многие его замечания оказались впоследствии очень ценными для меня. В специальных вопросах он проявлял скрупулезный, академический, аккуратнейший ум. Он умел замечательно схватывать детали. Проблемы большего масштаба оставались вне его досягаемости, он был поражен, когда я изложил ему свои планы.
— Я никогда не сумею мыслить так широко, — сказал он. — Это замечательно. Я никогда не сумею… это wundersch"on.
Наши разговоры о моей работе не нарушали мирного и спокойного течения времени. Даже моя первая встреча с Десмондом, которого Тремлин когда-то в разговоре со мной назвал мошенником, не потревожила моего покоя. Я знал его в лицо, поскольку видел его несколько раз на конференциях. Было бы странно, если бы я не встречал его, ибо он энергично делал карьеру. Теперь он уже был профессором и членом Королевского научного общества. Он приехал в Мюнхен, чтобы ознакомиться с лабораторией, мы с Люти пригласили его выпить.
— Я хочу познакомиться со всеми лабораториями, — говорил он. — Мы должны общаться друг с другом время от времени. Все мы.
У него было круглое и гладкое веселое лицо и круглая лысинка, похожая на тонзуру, в центре его буйной черной шевелюры. Маленькие темные глаза смотрели весело и непроницаемо. Все, что он делал, он делал быстро и небрежно.
— Я слышал о вас, — сказал он мне. — Конечно, я слышал о вас. Вы проделали эту работу… о хинолинах. Я был поражен, когда услышал об этом.
Мне был приятен его интерес к моей особе, хотя он и перепутал тему моей работы. Когда я поправил его, он быстро сказал:
— Конечно, именно это я и имел в виду. Было бы смешно заниматься хинолинами. Кому это нужно, заниматься хинолинами? Но ваша теперешняя работа…
Каким-то образом из моей реплики он уловил достаточно, чтобы говорить о моей работе с невероятным энтузиазмом, его маленькие глазки на мгновение устремлялись к Люти, потом опять вонзались в меня, каждая его фраза была напичкана множеством технических терминов. Я изо всех сил старался следить за его мыслью, гадая в глубине души, к чему, собственно, он ведет. Было немножко смешно, но в общем он чем-то нравился мне. Я уловил озадаченную улыбку на лице Люти. Наконец Десмонд остановился и выпил стакан пива.
— Прекрасная работа, — сказал он, — замечательная работа. — Он улыбнулся. — Мы в Оксфорде тоже ведем кое-какие весьма интересные исследования.
Он рассказывал о них поспешно, не очень внятно, но с энтузиазмом, как будто речь шла об образцах товаров, которые он сможет всучить нам, если не даст рассматривать их слишком долго. Наконец он откинулся на спинку стула, вытер платком лоб и сказал:
— Как подумаешь обо всех работах, которые ведутся в колледжах! — Он выпил еще стакан пива, вид у него был дружественный и доверительный. — Заниматься наукой в старых колледжах! Если бы мне предложили сейчас выбирать, я не мог бы выбрать лучше. Ничего лучшего я не хочу в своей жизни.
Я слегка разгорячился от выпитого пива.
— Возможно, — сказал я. — Но не хотелось ли бы вам, чтобы это было немного труднее? Я хочу сказать, если бы наука была труднее, мы получали бы от нее большее удовлетворение, вам не кажется?
— Я часто думал об этом, — поспешно сказал Десмонд. — Если бы…
Я продолжал:
— Не слишком ли легко заниматься наукой? Любой может заняться наукой, если только он достаточно работоспособен. Нужды промышленности не должны быть единственным стимулом…
— Да-да, — подхватил Десмонд, — как я подумаю о всех ученых тупицах!..
Мы были очень довольны собой и друг другом. К его великому сожалению, он должен был вскоре покинуть нас, так как на следующий день ему предстояло ехать в Вену.
После его ухода мы с Люти выпили еще по бокалу. У Люти был несколько смущенный вид.
— Насколько профессор Десмонд понимает то, о чем он говорит? — спросил он.
— Думаю, что очень мало, — улыбнулся я.
— Я тоже так думаю. И в то же время у него солидная репутация. — Люти тоже улыбнулся. — Но обаяние в нем есть, это бесспорно.
— Пожалуй, да, — согласился я.
Казалось бы, ничто не мешало мне наслаждаться этими мирными днями, но мой покой неожиданно был нарушен, сначала безболезненно, уколами беспокойства. Как только я приехал в Мюнхен, я написал Одри письмо, она ответила мне, и мы, как обычно, стали незамедлительно отвечать друг другу на письма, — с тех пор как я переехал в Кембридж, у нас выработалась привычка часто писать друг другу. За несколько дней до того, как я принял решение, я написал ей длинное любовное письмо. Помню, я писал, как я одинок и как мне грустно сидеть по вечерам в кафе и наблюдать за влюбленными, которые смотрят друг на друга и обмениваются только им понятными улыбками. Когда я посылал телеграмму, письма от нее еще не было. Я не волновался, я знал, что в ответ на свою телеграмму получу телеграмму от нее. Но пошла уже вторая неделя, а я ничего не получал.