Поиски в темноте
Шрифт:
Прежде чем Джонстон или Хильдебранд успели шевельнуться, Моубрей подошел к окну, упал перед ним на колени. По его лицу потекли слезы.
— Берти! — закричал он, молотя ладонями по стеклу. — Берти! Это ты, малыш?
Роберт Эндрюс-младший повернулся к человеку в окне, в его глазах мелькнула тревога. Потом он повернулся к другим мальчикам, которые дрались из-за мяча. Мяч выпал, и Роберт схватил его и убежал, радостно крича:
— Мое! Мое!
Моубрей воскликнул:
— Нет… нет… Берти, вернись!
И тут он заметил Роузи, которую ввела во двор за руку девочка чуть постарше. У них было мало времени; они не успели найти девочек подходящего возраста. Моубрей смотрел на нее и не мог насмотреться, на его лице появилось странное выражение. Роузи, крепко державшая другую девочку за руку, посмотрела прямо на окно и отвернулась. Лицо ее осветилось прежней застенчивой улыбкой.
— Триша, милая! — крикнул Моубрей, дрожа всем телом, как в лихорадке. — Они сказали, что я убил тебя и бросил в темноте, скормил диким собакам и лисам…
Он замолчал и на краткий миг повернулся к Ратлиджу, и в глубине его глаз что-то сверкнуло. Краткая, ужасная искра надежды.
Джонстон растрогался; лицо его было мокрым от слез. Хильдебранд негромко ругался себе под нос.
Ратлидж, старавшийся не обращать внимания на Хэмиша, посмотрел на Моубрея и сказал себе, что он должен был провести такой опыт — ради Маргарет Тарлтон… и прежде всего ради самого Моубрея… Он подошел к узнику, тронул его за плечо.
— Вот дети, которых вы видели из окна поезда, — мягко сказал он. — Дети на станции. Вы ведь о них рассказывали? Мальчик прижимал к себе мяч; девочка немного старше. Вы совершенно уверены, что видели их?
— Да, да, это мои дети, они живы, живы! — Плечи Моубрея тряслись от рыданий, он говорил бессвязно. Он прижался лицом к стеклу, жадно глядя вслед двум уходящим девочкам. Теперь он говорил более отчетливо, как будто с каждым вздохом ему делалось легче.
— Нет, — сказал Ратлидж. — К сожалению, это не ваши Берти и Триша. Их фамилия Эндрюс. Подумайте сами, Моубрей! Вашему Берти сейчас было бы четыре года, почти пять. Как тому мальчику постарше, которого вы видели. А девочке, Трише, сейчас бы исполнилось семь. Эти дети — которых вы приняли за своих — младше. Им столько же лет, сколько было Берти и Трише, когда они погибли в Лондоне.
— А… их мать? — хрипло спросил Моубрей, вдруг что-то вспомнив. — Она тоже там? — В его глазах горела неприкрытая надежда.
— Нет, — очень тихо и сочувственно ответил Ратлидж. — Мать тех двоих детей, которые так напомнили вам ваших, сейчас в Лондоне; она недавно родила третьего ребенка. Волосы у нее рыжеватые, и она… полнее вашей жены. — Он достал из кармана фотографию, которую на время дал ему Роберт Эндрюс. — Видите?
Не сразу, но его слова как будто дошли до Моубрея. Он с усилием, нахмурившись, посмотрел на снимок. У жены Эндрюса волосы оказались темнее, гораздо темнее, чем у женщины на снимке, хранившемся у Моубрея. И весила она гораздо больше — заметно больше.
— Это же не Мэри! — удивленно воскликнул Моубрей. — Она совсем не похожа на Мэри! — Он перевел взгляд на Джонстона и Хильдебранда и обвиняюще спросил: — Где Мэри? — Как будто она по-прежнему ассоциировалась у него с детьми.
Хильдебранд открыл рот, но Ратлидж его опередил.
— Взгляните сюда. — Он протянул Моубрею снимок, который дала ему Элизабет Нейпир. — Мистер Моубрей, вы видите среди этих женщин вашу жену? Посмотрите внимательно на всех и ответьте.
Он разглядывал снимок, обезумевший от горя, плачущий.
— Ее здесь нет, — сказал он. Надежда снова умирала. — Ее здесь нет. — Он вскинул глаза на Ратлиджа и произнес с таким надрывом, что остальные невольно замолчали: — Значит, я убил мою Мэри?
Ратлидж смотрел на испуганное, безумное лицо. Вопреки всему, чему его учили, он тихо сказал:
— Нет. Вы ее не убивали. Три года назад ее убили немецкие бомбы. Она больше не страдает. И не может к вам вернуться. Как и дети.
Но о Маргарет Тарлтон он не заикнулся.
После того как рассерженный врач увел Моубрея назад в камеру и дал ему успокоительное, Джонстон вышел из полицейского участка, сказав лишь:
— Не знаю, чего вы добились своими дурацкими опытами. Сам не понимаю, чему мне теперь верить!
Констебль у входа возвращал детей родителям и благодарил тех за помощь. Эндрюс направился к гостинице. Очень сонный мальчик сидел у него на плече, а девочка шла рядом с отцом, еле волоча ноги и зевая.
— Что случилось? — спросил констебль у Хильдебранда, но, заметив выражение его лица, поспешил вернуться в участок, к своим делам.
— Джонстон прав, — сказал Хильдебранд. — Чего вы добились? Если это те самые дети, которых мы все время разыскивали… а чисто теоретически такое можно допустить… остается еще убитая женщина. Допустим, она — та самая Маргарет Тарлтон. В таком случае Моубрей убил ее по ошибке, приняв за свою жену! Вот что у нас получается. Все очень логично. Все остается по-старому: есть жертва и есть убийца.
— По-старому? Моубрей не узнал Маргарет Тарлтон на фотографии! Как он ее встретил? И где ее чемодан? Где ее шляпка? Мы вернулись к тому же затруднительному положению, с которым столкнулись вначале. Если Моубрей убил ту женщину, а потом заснул под деревом, где его и арестовали после того, как нашли труп, когда он успел смыть с себя кровь, избавиться от орудия убийства и спрятать ее чемодан? И, главное, зачем он все это сделал?! Не проще ли было бросить ее вещи там же, рядом с ней?
— Кто знает, что творится в голове у безумца!
— Даже у безумцев есть своя логика!
— Нет, Ратлидж, не смейте задирать нос! Мы хоть и не в Лондоне, но тоже кое-что читали. Никакой логики у безумцев нет и быть не может!
— В таком случае шляпу Маргарет Тарлтон, ее чемодан и орудие убийства забрал убийца.
— Да ну? И пошел дальше по дороге?
— Нет. Он… убийца… подвозил Маргарет Тарлтон на машине до станции в Синглтон-Магна. И именно в машину он положил шляпку, орудие и пропавший чемодан, чтобы позже от них избавиться!