Чтение онлайн

В голове у Энджел помутилось, и она долго, недоуменно раздумывала над последней фразой и только потом поняла, что он опять намекал на заметку из воскресного приложения.

— Я верну деньги, если ты этого хочешь, — умоляла она через замочную скважину, — только скажи. И если тебе надоело быть моим мужем, ты совершенно свободен.

Все это случилось еще до того, как она забеременела.

Тишина.

Затем появился смеющийся Эдвард, сказал, чтобы она прекратила болтать чепуху, отнес ее на кровать, и опять наступили добрые времена. Распевая, Энджел порхала по дому, забыла принять таблетку — и забеременела.

— В конце концов, у вас есть свои деньги, — повторяет доктор. — Вы совершенно свободны в выборе — уйти или остаться.

— Я беременна, — говорит Энджел. — Ребенок должен иметь отца.

— А ваш супруг рад ребенку?

— О да! — отвечает она. — Какой сегодня чудесный день, правда?

И в самом деле, сегодня нарциссы кивают сияющими головками под прозрачными небесами. До этого дня, с тех самых пор, как набухли и распустились бутоны, цветы никли под ливнем и мокрым туманом. Разочаровывающая весна. Энджел мечтала увидеть, как наливается природа буйной силой и многоцветьем, но жизнь возвращается медленно, постепенно, словно с трудом залечивая глубокие раны, нанесенные ледяными ветрами и жестокими, не по сезону, морозами.

— Во всяком случае, — медленно шепчет Энджел вслед уходящему доктору, — он будет рад своему ребенку.

Почти неделю Энджел не слышит шума над головой. В комнатушке под крышей жило несчастье, но теперь оно испарилось. Добрые времена могут изгладить дурные. Наверняка!

Эдвард спит безмятежно и крепко; она выбирается из постели и ускользает в ванную, не разбудив его. Он добр к ней и даже разговорчив, и охотно говорит обо всем, кроме ее беременности. Если бы не визиты врача и недавнее пребывание в клинике, она могла бы подумать, что ей все просто приснилось. Эдвард недоволен, что Энджел толстеет, словно не видит иной причины, помимо неумеренности в еде. Ей хочется поговорить — о больницах, о родах, о приданом, — но с кем?

Она объявляет отцу по телефону:

— Я беременна.

— А что говорит Эдвард? — осторожно интересуется Терри.

— Ничего особенного, — вынуждена признать Энджел.

— Надо полагать.

— Почему нам не иметь ребенка? — отваживается она.

— Мне кажется, он сам любит быть в центре внимания.

Это самая смелая критика Эдварда, какую когда-либо позволял себе Терри.

Энджел хохочет. Она не может поверить, что Эдвард способен ее ревновать и, вообще, в чем-то зависеть от нее.

— Ну что ж, — задумчиво говорит Терри. — Рад, что ты довольна и счастлива.

Его двадцатилетняя подружка обручилась с агентом по продаже сельскохозяйственной техники, и, хотя она предложила ему встречаться и после свадьбы, Терри чувствует себя использованным, униженным и вынужден порвать отношения. Отчего-то он привык рисовать себе брак дочери с Эдвардом в романтических красках. Юные баловни богемы!

— Моя дочь была моделью в художественном училище, а потом вышла замуж за Эдварда Холста… слышали о таком? Прямо Рембрандт и Саския.

Даже о Доре он вспоминает теперь с умилением: если б только она сумела понять, подождать, пока молодость не исчерпает себя. Сейчас он чувствует, что постарел, и мог бы хранить верность бывшей продавщице из обувной лавки. Ах, если бы только она не умерла!

Модель в художественном училище… Эти злосчастные две недели! Зачем она сделала это? Какой дьявол вселился в нее и направил бедную Энджел по неверной дорожке? Видимо, ей, как и матери, суждено ходить дорогами добродетели — и в одежде.

Ночью Эдвард разглядывает ее, покрывая поцелуями ее тело, раздвигая колени. Вот оно, супружество! Но сейчас я беременна, я беременна. Осторожнее. Эта твердая опухоль — там, где был мой мягкий живот… Осторожнее! Тише, Энджел. Ни слова об этом. Ты только сделаешь хуже — себе и ребенку.

Энджел сознает это.

Сейчас она слышит звуки любовной возни на пустом чердаке — словно в гостинице за границей. Совокупленье незнакомых людей, говорящих на чужом языке. Только крики и вздохи одинаковы и понятны везде.

Она цепенеет от страха; звуки нисколько не возбуждают ее. Она думает о матери четверых детей, жившей с полупьяным насильником мужем. Что приковывало ее к нему? Цепи желания? Что согревало средь ужасов дня — мысль о грядущей ночи?

Как унизительно, если так.

Я могу это понять. Я схожу с ума, не в силах осознать себя, свое новое тело, мозг мой горит в лихорадке, и рассказы доктора лишь распаляют ее — но я, я могу это понять. Я должна!

Эдвард просыпается.

— Что за шум?

— Какой шум?

— Наверху.

— Я ничего не слышу.

— Ты оглохла.

— А что там?

Но он уже спит. Звуки слабеют, стихают. Энджел слышатся детские голоса. Пусть будет девочка, господи, пусть будет девочка.

— Почему вы хотите девочку? — спрашивает доктор, когда Энджел в четвертый раз приходит в клинику на осмотр.

— Я буду ее наряжать, — уклончиво отвечает она, подразумевая другое: если родится девочка, Эдвард не будет таким — как бы сказать — не ревнивым, нет, трудным. Невыносимым. Да, именно: невыносимым.

Ясноглазый Эдвард. Теперь он подолгу гуляет с Энджел — перебираясь через изгороди, через ручьи, перепрыгивая с камня на камень. Юный Эдвард. С некоторых пор она ощущает себя невероятно старой.

— Я немного устала, — жалуется она, когда выходит на очередную прогулку в залитую лунным светом ночь.

Он озадаченно приостанавливается.

— Отчего ты устала?

— Оттого, что я беременна, — говорит она вопреки своей воле.