Подпасок с огурцом
Шрифт:
— Я тоже не ахти.
— Тем не менее обратили внимание. А понимающие туристы, те прямо ахают и сразу — за фотоаппараты!
— Да?.. Скажите, товарищ Пчелкин, почему вы не сообщили в Управление культуры о краже в музее?
Пчелкин ошарашен:
— П-позвольте… О чем вы говорите?
— Кража восьми картин из собрания Таланова полгода назад.
— Но… никакой кражи не было!
— Как же не было, когда была. Мне рассказали здесь в милиции через десять минут после моего приезда.
— Не было кражи! — горячо протестует директор. — Была попытка. Неудачная попытка, которую ваши коллеги немедленно пресекли. Вы же видите — все возвращено, ничего не пропало!
— Это еще вопрос. Недавно «Инфанту», разумеется тоже с яблоком и с подписью Веласкеса, пытались вывезти за рубеж. Для маскировки ее переодели подпаском.
— Да вот же она!
— Точно ли она?
Пчелкин вскакивает, подходит к картине справа, слева, вглядывается.
— Ну конечно, она… Все то же самое. Даю вам честное слово!
— Честного слова мало, сами понимаете. Придется забрать вашу «Инфанту», чтобы специалисты могли их сравнить — которая подлинная.
Пчелкин с трудом усваивает новость.
— Картина чрезвычайной ценности, — нервно говорит он. — Я буду ее сопровождать.
— Отлично. А я буду сопровождать вас. Отправимся в среду утренним поездом.
Помимо директора визит Томина в город взбудоражил и еще кое-кого. Поздним вечером из вокзальной будки междугородного телефона-автомата звонит грубоватый дюжий мужик, слишком физически здоровый и флегматичный, чтобы всерьез тревожиться, пока петух не клюнет.
— Извиняйте, что разбудил, — гудит он в трубку. — У нас тут легкий шухер в музее… Нет, я с вокзала звоню, по московскому автомату… Один момент. — Опускает монету. — Столичный майор приехал, Пчелкина тянет… Да уж он вещички складывает… Картину какую-то опечатали, сказали с собой возьмут. Момент… — В прорезь отправляется следующая монета. — Ни-ни, я ничего не шебаршусь, я помалкиваю… И в котельной у меня был, глядел… Ага, понял. Все будет оки-доки… Маруська привет и поцелуй передает. Соскучилась, говорит. Ладно… Ладно, буду телефонировать.
В кабинет начальника следственного отдела Скопина входит Знаменский.
— Сообщение Томина прочли? — спрашивает Скопин.
— Прочел, Вадим Александрович.
— Садитесь. Есть указание прокурора возобновить дело о краже из музея. Что я вам и предлагаю.
Он передает Знаменскому тоненькую папку, почти пустую еще.
— Если выйдет, может выйти любопытно, — улыбается Пал Палыч.
— Почему «если»? Смущает непривычность материала?
— Немножко, товарищ полковник. Хочется хотя бы дождаться возвращения Томина.
— Не имеет смысла. Вы упустите несколько дней.
Знаменский перелистывает документы в папке.
— Найдите квитанцию комиссионного магазина. Нашли? Ваши соображения?
Пал Палыч молчит минуту, прикидывает.
— Выяснить, кто сдал в магазин «Подпаска». Если удастся — кто его купил. Попробовать установить, пряталась под ним уже тогда другая вещь или «Подпаска» приобрели ради образца, чтобы скопировать поверх главной картины и иметь товарный чек для таможни. Такой пока круг вопросов, Вадим Александрович
— Для начала вам в этом кругу работы достаточно.
Чего только нет в комиссионном магазине по продаже картин и художественных изделий! Даже облупленные прабабушкины безделушки, недавно считавшиеся отжившим старьем, вошли нынче в моду и в цену. А уж о подлинно антикварных вещах и толковать нечего!
Настоящих покупателей в просторном помещении немного: в основном люди смотрят. Иные любуются, иные недоумевают.
— А собачка-то! Девятьсот пятьдесят рублей! За что такие деньги дерут? — восклицает мужчина, приостановившийся возле отлитой в металле фигуры собаки. Он оглядывается в поисках поддержки.
— Но это же литье семнадцатого века, — с чувством превосходства отзывается какая-то женщина.
— Ну и что ж, что литье? Не золото ведь!
— Каслинское, гражданин. Прочтите, — она указывает на ярлык, который повешен на собачьей шее.
Мужчина читает вслух:
— «Вывозу за рубеж не подлежит». Надо же! Я бы и десятки не дал.
Оглядывая картины, скульптуры, прилавки с посудой и старинной утварью, по залу медленно проходит Знаменский. Любопытно. И по-человечески любопытно и профессионально: на одной из этих стен две недели назад висел таинственный «Подпасок»…
На свои вопросы Знаменский ищет ответа у работника магазина — бодрого старичка по фамилии Розанов. Быстрыми, натренированными пальцами Розанов листает квитанции.
— Помню такую картину, помню… Сам принимал на комиссию… Ага, вот! — Он передает найденную квитанцию Знаменскому. — Чтобы вам было яснее: эта графа — наименование, ниже — размеры, фамилия владельца, дата приема, продажная цена, здесь — моя подпись. Розанов.
— А что за пометка «н/х»?
— Неизвестный художник. Картина висела у нас всего два дня. Очень удачно для подобной вещицы.
— Не расскажете, что там было изображено?
— Да этакий среднерусский набор: лужок, березы, коровы. В центре мальчик на пеньке сидит.
— А как он одет?
— Холщовая рубашечка навыпуск. За поясом кнутовище.
— Босой?
— Вроде бы в лапотках.
— Увидев картину снова, вы сумеете определить, та же она или ее копия?
Старичок по-птичьи склоняет голову набок:
— А в чем, собственно, дело? Если бы я понял, что именно вас волнует, я бы скорей сумел помочь, — усмехается он. — Вы… не трудитесь формулировать отвлекающие вопросы. С картин этого пошиба копий никто не пишет.
— Но меня именно и волнует, распознали бы вы копию? Если кому-нибудь взбрело на ум ее сделать.
— Тогда вынужден сказать «нет». Досконально я полотно не изучал.
— Однако вы установили время создания картины, назначили цену.
Розанов настраивается на серьезный лад:
— Цену я назначил, исходя из общепринятых критериев, а также из размеров и рамы. А время установил не я. Картина прошла атрибуцию. Сейчас объясню, — предупреждает он вопрос собеседника. — Когда произведение искусства желают продать, то часто предлагают сначала какому-нибудь музею. Там смотрят и определяют принадлежность данному мастеру или, менее точно, данной школе, данному веку. Все это официально сообщают владельцу. Но стоимость музей называет, только если решает взять.