Чтение онлайн

— С Пчелкиным? Да так, шапочное знакомство. Раза три покурили, поболтали.

— О чем?

— Что называется, о погоде.

— По утверждению Пчелкина, вы интересовались книгой «Искусство Фаберже».

Снова Цветков выдерживает паузу.

— Да-да, припоминаю, он хвастался.

— И даже хотели ее купить.

— Разве он продавал?

— Я выясняю ваши намерения.

— Не исключено, что я произнес какие-то слова, чтобы ему польстить и доставить удовольствие.

— Кому вы рассказывали о наличии у Пчелкина такой книги?

— Затрудняюсь, чуть не год прошел.

— Девять с половиной месяцев… Я очень утомил вас своими расспросами?

— Ну я понимаю — служба. Если, на ваш взгляд, я способен что-либо прояснить, — пожалуйста.

— Думаю, способны, но, к сожалению, память у вас слаба, товарищ Цветков. Даже забыли, как снимали копию с «Инфанты» Веласкеса.

— Ай-яй-яй! Проболталась, негодница! То-то я чувствую, вы имеете некий камешек за пазухой. Поделом мне, греховоднику. — Тон у Цветкова шутливо-благодушный, и никаких признаков смущения в лице.

— Чем объясняется, что наиболее ценную картину из восьми, заказанных мифическим трестом, взялись писать вы сами?

— Разве суть в картине! Суть в девушке. Вы же ее видели — синеглазую глупышку. Ах, студенточка, студенточка! Эта расцветающая юность, застенчивость… Надеюсь, поймете меня как мужчина мужчину.

Масленый взор Цветкова смущает молодого следователя, и один из «козырных» моментов допроса пропадает зря. Вместо того чтобы подчеркнуть и зафиксировать, что «греховодник» уличен во лжи, Зыков перескакивает к следующему пункту:

— Говорят, вы участвовали в передаче копий заказчику.

— Я?! — вздрагивает Цветков. — Это кто же говорит?

— Вахтерша училища.

— Глуха, бестолкова и вечно порет чушь.

— Вахтерша видела, как вы разговаривали с шофером, который выносил картины. И потом вместе с ним уехали.

— Вранье. Я слышал, шофера присылали под вечер, так что и его-то мало кто видел. А тетка Настасья сумела углядеть меня. Так-таки прямо и заявляет, что видела?

— Нет, — неохотно признается Зыков, — нетвердо. Говорит, «кажется».

Цветков облегченно смеется.

— Если б это было твердо, а не «кажется», я бы здесь у вас давно сидел. И не в качестве свидетеля.

— Еще ничего не потеряно, товарищ Цветков, можно наверстать. Чем вы объясните, что во время руководства практикой не жили в гостинице, хотя для вас бронировалось место?

— Если б такой вопрос задала жена, пришлось бы врать и выкручиваться. Вам отвечу честно — предпочитаю ночевать не один.

— У кого вы останавливались? Кстати, и в прежние приезды, до практики — тоже?

— Не отвечу, так как замешана женщина.

— Ваши отношения с женщинами следствие не интересуют, товарищ Цветков. Вы жили на квартире рабочего той самой котельной, где были сложены картины после кражи!

— Вас совсем не интересуют женщины? — нагло изумляется Цветков. — От души сочувствую.

— Оставьте, пожалуйста, подобный тон, — внутренне кипятится Зыков. — Что общего у художника с пропойцей-кочегаром, ранее судимым за разбой? Посчитать это за простое совпадение весьма трудно.

— Разумеется, между нами ничего общего. Но его сестра… Да, я художник, и, что касается женских прелестей… в противоположность вам, дорогой товарищ следователь, я не в силах себе отказать. Вообразите — этакая кустодиевская красота, огненный темперамент, линии тела, как у…

— Товарищ Цветков, я жду ответа на конкретные вопросы!

Но Цветков отлично нащупал «слабинку» Зыкова: тебя коробят фривольные темы? Ну, держись!

— Нет, позвольте уж договорить, вы же допытывались! Я писал Марусю. Естественно, обнаженную. Модель, от которой у самого Рубенса потекли бы слюнки! В косом солнечном свете, когда все так выпукло и рельефно, когда округлости и изгибы трепещут… Не понимаю, право, что вас вгоняет в краску, мы же взрослые люди… Словом, Маруся великолепна. В любое время дня и особенно ночи. А кто ее брат — кочегар, самовар, хоть сивый мерин — мне безразлично!

— Я запишу ваши показания, — пасует Зыков. — Все существенное будет проверено.

У себя в кабинете Томин разговаривает по внутреннему телефону:

— Что?.. Пусть позвонит мне ночью в гостиницу. Он смотрит на часы и включает электрический чайник. Звонит другой аппарат — междугородный вызов.

— Да… Олег? Привет. Слушаю… Ясно. Ясно… Как и следовало ожидать… Но Цветков был в городе в день кражи?.. Постарайся, братец, постарайся. Кстати, следи, не появится ли он снова. И еще один вопрос: сестра кочегара, ее отношения с Цветковым.

Входит всегдашний помощник Томина — Аркадий.

— Саша, тобой интересовались в гостинице.

— Да ну?!

— Сегодня у дежурной справлялись. А у коридорного на этаже выясняли, живет ли рядом «юридический чин».

— Значит, сработал боборыкинский четверг. У кого-то там, стало быть, рыло в пуху! Передай спасибо Петру Сергеичу.

Томин отыскивает в записной книжке номер и звонит по городскому телефону.

— Добрый день, Сергей Рудольфыч. Извините, как всегда спешка, а вы сегодня работаете… По поводу книги вестей нет?.. Та-ак. И давно?.. У-у, отпадает. Я ищу ту, что появилась недавно… Да, у Боборыкиных есть, слышал. А у них когда?.. Вот и я не знаю. Скажите еще, Сергей Рудольфыч, вы видели две вещи Фаберже, их происхождение известно?.. А пресс-папье?.. Через старшего?.. Ах, через Альберта. Это любопытно, может пригодиться. Спасибо вам и всего хорошего, отдыхайте.

Томин оборачивается на голос Кибрит. Та вводит приземистого мужчину лет шестидесяти.

— Профессор Балиев. Крупнейший специалист по драгоценным металлам и по истории ювелирного дела.

Томин и Балиев знакомятся, обмениваются первыми общими фразами. Кибрит, заслышав свист чайника, достает кофе, открывает шкаф и восхищенно ахает:

— Откуда у тебя такая посуда?

— Это, Зинаида, не посуда. Это поповский фарфор. Я его выиграл в бильярд при исполнении.

— Шу-урик!

— Не было выхода.