Под заветной печатью...
Шрифт:
Стало быть, объяснение Пушкина настолько удовлетворило Николая, что он «закрыл» дело.
Но что же было в том письме? Увы, ни письма Пушкина, ни ответа царя обнаружить не удавалось. Только одна строчка рукою поэта доказывала, что обмен письмами был. Правда, ходили слухи, будто в своем послании поэт признавался в авторстве. Однако мало кто верил в достоверность такого предположения.
Сам поэт и его друзья постарались максимально замаскировать автора — вот каким образом возникло подозрение, будто поэма и в самом деле не им написана.
Вот где начало тех жестоких споров 1903 года (и более поздних), о которых шла речь. Тогда, в начале нашего века, между прочим, выяснилось, что большинство участников обсуждения, в том числе видные литературные деятели, не имеют достаточно полного, точного текста «Гавриилиады».
Это и не удивительно, ибо основным источником, по которому можно было ознакомиться со стихами, долгие годы служил запретный сборник, изданный Герценом и Огаревым в Лондоне в 1861 году, «Русская потаенная литература». Книгу открывали стихи Пушкина, а на странице 40-й начиналась «Гавриилиада», о которой Огарев в предисловии сказал: «Язык и форма безукоризненно изящны, и вместе с тем содержание проникнуто религиозным и политическим вольномыслием».
Лондонский сборник расходится по Европе, Азии, Америке. И в России действительный тайный советник Модест Корф — некогда одноклассник поэта по Лицею, а теперь человек министерского ранга и к тому же директор Публичной императорской библиотеки — вздыхает, сердится на умершего поэта, жалуется узкому кругу осведомленных лиц, но собирает, сохраняет многое из запретных произведений Александра Сергеевича. Сборник «Русской потаенной литературы» также ставится на полку библиотеки.
Ленинград. Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. На антресолях в трех стеллажах все прижизненные издания Пушкина. Меня интересуют издания «Гавриилиады», а, как мы знаем, при жизни поэта их не было и быть не могло. Получаю несколько первых изданий поэмы, вышедших у нас и за границей. Маленького формата, некоторые (1918 года) на очень плохой бумаге.
На одном корешке — «Санкт-Петербург 1906» — через восемьдесят пять лет после появления на свет и через сорок пять лет после лондонского издания еще одно пушкинское сочинение выходит на родине. Это годы первой революции, годы отлучения Льва Толстого, годы жестокой битвы: револьверы, камни баррикад, ноты свободных песен, страницы стихов…
Рядом — «Гавриилиада» 1918 года: в первом году победившей революции. Валерий Брюсов публикует поэму в Москве крайне малым тиражом: всего 555 нумерованных экземпляров, разошедшихся за три дня и ставших уникальной книжной редкостью.
А вот первое научное издание. 1922 год. Только что окончилась гражданская война, только что миновало столетие пушкинской поэмы; молодой в ту пору ученый, будущий известнейший пушкинист Борис Викторович Томашевский окончательно и неопровержимо доказывает авторство Пушкина, сопоставляя разные копии «Гавриилиады», сохранившиеся у друзей и знакомых поэта.
Увы! Подлинника, рукою самого Пушкина, не обнаруживается нигде. В последние годы жизни Пушкин сердился, когда кто-нибудь напоминал ему о «Гавриилиаде». Исследователи очень надеялись найти в хорошо сохранившемся, огромном архиве Вяземского автограф поэмы: ведь известно, что этот друг Пушкина никогда не выпускал из своего собрания ничего, туда попавшего. Однако среди книг Вяземского на экземпляре «Стихотворений» Пушкина нашли следующую надпись, сделанную рукой владельца: «У меня должен быть в старых бумагах полный собственноручный Пушкина список „Гавриилиады“, им мне присланный. Должно сжечь его, что и завещаю сделать сыну моему».
Сын Вяземского, очевидно, выполнил просьбу отца…
Еще была, по всей видимости, рукопись Пушкина у другого задушевного друга, страстного собирателя редких книг и документов, Сергея Соболевского. Волею судеб его замечательное собрание, после смерти владельца, разбрелось по свету. В Британском музее, где хранится сегодня часть библиотеки Соболевского, обнаружен и список «Гавриилиады», переписанный рукою пушкинского друга. Повинуясь просьбе Пушкина, Соболевский тоже, скорее всего, сжег подлинную рукопись. Более того, пушкинистам доподлинно известно: Александр Сергеевич взял честное слово с Соболевского, что тот всегда будет уничтожать все встречающиеся ему экземпляры этой поэмы; человек крайне щепетильный и точный в вопросах чести, Соболевский, конечно, сдержал данное слово — но все же сохранил одну копию для себя.
Чем же объяснить ту «анафему», которой сам Пушкин подверг свою поэму? Иногда склонны в этом «раскаянии» поэта видеть усиление его религиозных настроений, вернее, перемену во взглядах на религию. На самом деле все сложнее. Пушкин стал осторожнее в своих антиправительственных и антирелигиозных высказываниях. В одном из писем от 1826 года он написал: «Каков бы ни был мой образ мыслей политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен противоречить общественному порядку и необходимости…»
Не намерен… Значит, мог бы, может быть, и хотел бы, но… не намерен. Каков бы ни был его образ мыслей. Но если бы образ мыслей в какой-то степени отвечал общепринятым в официальных кругах, с какой стати хранить его про себя?
Вообще о вере или неверии поэта в последние годы его жизни много спорили и спорят. Одни специалисты, подобрав острые, атеистические строки в сочинениях и письмах Пушкина, доказывают, что он был убежденный материалист-атеист; другие указывают на иные примеры… Между прочим, не раз говорилось и о такой особенности пушкинского мышления, как его вера в приметы, различные талисманы и прочее.
В самом деле, вот несколько строк из письма к жене: «Только выехал я на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Черт его побери, дорого бы дал я, чтобы его затравить».
Через пару дней ей же: «Въехав в границы болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи…»
И белого человека боялся, от руки которого должен был погибнуть, как нагадала ему в юности гадалка.
Перед смертью принял священника, и в этом особенно видят признак примирения поэта с церковью и официальной религией, забывая слова Николая I: «Пушкина мы насильно заставили умереть как христианина». Действительно, на просьбу умирающего Пушкина к царю позаботиться о семье Николай ответил условием, чтобы поэт выполнил все установленные обряды.