Победитель
Шрифт:
—Кончилась беспросветная моя жизнь, дети мои. Ваша мать с сегодняшнего дня законная моя жена перед Богом и людьми, — возгласил он и продолжал недобро, — а та, что тридцать лет считалась моей женой, померла, слава Богу. За упокой души мучительницы моей и бывшей супруги, муки свои ей прощаю.Ваши, с сегодняшнего дня, законные дети мои, прощать не имею права, но прошу, за упокой души бывшей супруги моей.
— Пусть ее черти на том свете угольками успокоют, — дерзко сказала старшая Дина. — Не буду я за нее пить.
— Это еще что такое! — грозно удивилась Дарья Николаевна. — Мне праздник портить! Смотри у меня, Динка!
И молодая выпила. И дочки выпили. И мужья дочек, и соседи, и огородник Сигаев. А Ефим Иванович поставил рюмку на стол, полную.
— Отцвели уж давно хризантемы в езду, — глубоким голосом взяла Дина. А Настя подхватила повыше:
— Но любовь все живет в моем сердце больном.
И точно попал переживательный романс: загрустил, крутя по столу полную рюмку, Ефим Иванович, притихла, примолкла, посветлела лицом Дарья Николаевна.
Распахнулась дверь, и на пороге встал Яков Спиридонов.
Песня кончилась потому, что все повернулись к дверям, а Анна поднялась. Оглядев комнату дурными глазами, Спиридонов потрогал дверной наличник и пожаловался тихо:
— Анночка!
Она рванулась к нему, заглянула в дурные глаза.
— Что с тобой? Ты болен? Ты ранен?
— Сердце ноет, — ответил Яков. — Первый раз в жизни сердце ноет.
Она засмеялась нервно и ткнулась лбом в щеку. Он погладил ее по волосам и судорожно всхлипнул.
— Мама, это Яша, — сказала Анна и засмеялась вторично, — знакомьтесь.
Спиридонов ходил вокруг стола и жал руки.
— Спиридонов. Спиридонов. Спиридонов.
— Здравствуй, родственничек, — приветствовал его Ефим Иванович. — Ты чуть было на незаконнорожденной не женился.
— От всего моего больного сердца примите искренние поздравления! — гаркнул Спиридонов и сел за стол.
— Вас нынешняя власть никак не может обеспокоить? — вежливо попытал его один из мужей.
— Так полагаю, никто не доложил ей, что я здесь, — весело отозвался Спиридонов, налил себе рюмку и пошарил глазами по столу — искал, чем закусить.
— Яков, — вдруг решительно позвала Анна. Яков поднял глаза и понял все: надо уходить.
— Счастливой и долгой совместной жизни вам желаю, —быстро сказал он, обращаясь к молодым, и быстро опрокинул рюмку. Анна ждала его у дверей. Он подошел к ней.
— Уходи сейчас же, — ненавистно прошептала Анна.
— Сей момент, — охотно согласился Яков и истошно вдруг заорал: — Горько!
— Горько! Горько! — подхватили все.
Ефим Иванович и Дарья Николаевна стыдливо поцеловались.
— Проводи меня, Анночка, попросил Спиридонов.
В темной прихожей она прижалась к нему.
— Боюсь, за тебя боюсь, Яша.
— Да нечего бояться, милая моя, снисходительно успокоил Яков.
— И офицер еще вчера приходил.
— Какой офицер?
— Поручик. Мокашев Георгий Евгеньевич. Шинель шить.
Вот тут и Спиридонов посерьезнел.
— Георгий Евгеньевич, говоришь? И верно — уходить надо.
Они шли через двор, а в доме звучно гуляла свадьба.
У калитки они остановились.
— Скоро нашу свадьбу сыграем, — пообещал Спиридонов.
— Когда это — скоро?
— Как победим, так и сыграем.
— Значит, скоро?
— Скоро!
— Горько? — спросила она.
— Горько! — подтвердил он.
* * *
Опять пили чай в номере Елены Николаевны и за чаем Елена Николаевна развлекала Ольгу и Мокашева беседой.
—Я и сама не рада, Лялечка, что связалась с Кареевым. Если честно говорить, он никогда не нравился мне. Цинизм, развитость, эта непонятная, почти плебейская энергия в погоне за ничтожными никчемными удовольствиями страшили меня. Я так тогда... она вспомнила то прекрасное «тогда» и на мгновение, короткое мгновение, взгрустнула. — Я тогда очень боялась, что он дурно повлияет на Юру. А сейчас эти странные слухи о его деятельности в контрразведке... Не знаю, что и подумать.
—Он садист, убийца и палач, — спокойно объяснила Ольга и поставила чашку на стол. — Благодарю вас, Елена Николаевна.
—Что вы говорите, Ляли! — в ужасе воскликнула Елена Николаевна.
— Мы все — убийцы, — поддержал великосветскую беседу Георгий Евгеньевич.
— Я никогда, слышишь, никогда не поверю, что ты замешан в чем-то нехорошем и грязном. Я твердо знаю, что ты чистый и светлый мальчик.
— Что — я, мамочка, что — я? Все мы, понимаешь, все не то, что замешаны — по уши в нехорошем и грязном, — зло сказал Мокашев и уже потише изволил завершить тираду: — По-русски это нехорошее и грязное называется дерьмом.
Ольга, выйдя из-за стола и сев на диван, с любопытством рассматривала мать и сына.
— Юра!
— Пардон, мамочка.
Удовлетворенная извинением, Елена Николаевна продолжила:
— Все перемешалось, все сломалось, все разлетелось. Я ничего не понимаю.
— И не надо понимать, Елена Николаевна, — посоветовала Ольга с дивана. — Забиться в норку и ждать. Ждать, ждать, ждать.
— Так ведь норки нет, Лялечка!
— Найти надо норку эту. Найти и спрятаться.
— На днях перечитала Мережковского. Богочеловек и Человекобог. Пожалуй, в этом правда! Да сейчас побеждает Антихрист, но придет время Христа и придет Христос...
— О, Господи! — простонал Георгий Евгеньевич.
Раздался стук, и тотчас в номер вошел Кареев. Был он не по-хорошему весел и выпивши.
— Извините за позднее вторжение, но — добрый вечер!
— Что случилось, Валентин? — сухо спросил Мокашев.
— А что может случиться? Ничего не случилось. Елена Николаевна! Ольга Владиславовна! — Кареев приложился к ручке Елены Николаевны, потянулся и к ольгиной руке, но та сказала:
— Не надо, Валентин.
— Не надо, так не надо. Я все думаю, Елена Николаевна, — я ведь думаю иногда — не послать ли нам в вашу усадебку новую команду. Приведем в чувство мужичков, приберем и обставим дом, и заживете вы там помещицей.