Чтение онлайн

Жофруа потребовалось двенадцать дней хождений по инстанциям, чтобы получить, наконец, все необходимые бумаги, позволявшие вывезти гроб. Прощальная церемония прошла в храме Белладжио. Присутствовали только сам Жофруа, директор отеля «Вилла Сербеллони», комиссар полиции и американский вице-консул, еще раз специально прибывший из Милана. После завершения траурной церемонии гроб погрузили в специальный автофургон, место рядом с водителем занял нанятый для сопровождения агент похоронного бюро. Жофруа решил ехать следом на своем автомобиле.

Когда он уже сидел за рулем, подошел комиссар полиции.

— Поиски среди врачей-гинекологов завершены, — сказал он. — Хотя вам уже известно по результатам вскрытия, что мадам Дюкесн не была беременна, я думаю, что наша информация не может вас не заинтересовать. У нас есть твердая уверенность, что ваша жена не обращалась не только к известным врачам, но и к просто имеющим право практики. Вы не думаете, что она могла обратиться к какой-нибудь акушерке или к врачу-нелегалу?

— Уверен, что нет. Эдит была не только очень богатой, но и очень ответственной женщиной, она никогда не обратилась бы к первому попавшемуся врачу. Она намеревалась отыскать самого лучшего специалиста в городе. Если ни к одному из них она не обращалась, это значит, что в последний момент передумала, как это уже случилось с отелем «Дуомо» или с ее неожиданным возвращением в Белладжио. Именно эти внезапные решения меня крайне удивляют, смысл их мне совершенно непонятен, господин комиссар.

— Боюсь, что никто не сможет нам этого объяснить. До свидания, месье Дюкесн. Если вам понадобятся какие-либо сведения, можете быть уверенными в готовности итальянской полиции их предоставить. Хочу надеяться, что эта трагедия не оставит слишком мрачного впечатления о нашей стране и особенно о Белладжио.

Когда обе машины двинулись в путь, ослепительно сияло солнце. Следуя в сотне метров за скорбным фургоном, Жофруа знал, что начинает самое ужасное путешествие в своей жизни. В медленном ритме каравана они пересекли границы, где итальянские, швейцарские и французские таможенники становились по стойке смирно, отдавая последние почести покойной.

Они проехали вдоль тихих берегов озера Леман, пересекли Монтре, где совсем недавно провели свою вторую брачную ночь. Наконец въехали в Дижон. Жофруа не осмелился бросить взгляд на фасад отеля, в котором Эдит стала его женой. Поездка продолжалась, мрачная и безысходная, с минимумом остановок для заправки автомобилей. Чем ближе подъезжали они к Парижу, тем более хмурой становилась погода. Казалось, что весенняя столица стремилась надеть траур по большой любви, зародившейся совсем недавно именно здесь… Они приехали поздно ночью под мелким и нудным дождем.

Гроб с телом покойной перенесли в склеп храма под опеку сестер церкви Сен-Винсен-де-Поль. У изнуренного Жофруа не хватило сил поехать на авеню Монтень, и он отправился на свою холостяцкую квартиру. Там его поджидали два верных товарища — свидетели на свадьбе, узнавшие о трагедии из парижских газет. Жофруа был тронут столь необходимой в такой трудный момент поддержкой, но нервы его были уже на пределе: молчаливые слезы потекли по его лицу. Друзья понимали, что ему надо сейчас выплакаться, и не пытались его утешить.

Когда Жофруа несколько успокоился, один из них произнес:

— Можешь представить, каково было всеобщее удивление, когда в свете узнали из газет о твоем браке и о трагедии, которой он завершился. Ты дашь объявление о месте и времени траурной панихиды?

— Нет. Эдит желала сохранить наш союз в тайне до возвращения из свадебного путешествия. Кроме вас двоих, ей никого не хотелось приобщать к нашей радости. Зачем же теперь приглашать посторонних для участия в моем горе? Я ни с кем не хочу его разделять. Это вовсе не эгоизм. Я просто боюсь злого любопытства, рассуждений о том, как не повезло бедному Жофруа с женщинами семьи Килинг… Я не хочу быть объектом светской жалости. Эдит это не понравилось бы: ее любовь ко мне была искренней и возвышенной. Отпевание состоится завтра утром в храме, похороны — в фамильном склепе моей семьи на кладбище Пер-Лашез. Прошу никого не ставить об этом в известность. Через несколько дней опубликуем извещение, что Эдит похоронили в присутствии близких людей… Спасибо за вашу дружбу.

…Только что установили могильную плиту. Отныне Эдит будет покоиться рядом с его родителями, не знавшими ее при жизни. Возможно, они встретятся в ином мире…

Жофруа смотрел на еще чистую плиту. Через несколько дней на ней будет выгравировано: ЭДИТ ДЮКЕСН, урожденная КИЛИНГ. Ниже — названия двух чужих городов: «Нью-Йорк — Белладжио», даты рождения и смерти. Он только попросит добавить перед любимым именем слова: «Моей жене…»

Всю ночь в полудреме Жофруа терзался сомнением: не было ли все это длинным кошмарным сном, первым видением которого стала его встреча с Эдит в бассейне? Не были ли его теперешние страдания лишь логическим продолжением состояния, в которое он впал после исчезновения Иды?

Жофруа не мог понять, что с ним происходит и как дальше жить. Углубиться в свою работу, пытаясь забыть обо всем? У него не было на это сил.

Наконец Жофруа поехал на авеню Монтень. Его рука, нажавшая кнопку звонка, дрожала еще сильнее, чем в прошлый раз, когда он заехал забрать Эдит на их первый ужин.

Против его ожидания дверь открыли быстро. Не снимая предохранительной цепочки, Лиз высунула свое угловатое лицо. Жофруа не успел и слова вымолвить, как старая горничная произнесла своим мрачным голосом:

— Я ждала месье.

И распахнула дверь.

Понимая, что Лиз уже все знает из газет, Жофруа с болью сказал:

— Это ужасно — то, что с нами сучилось, Лиз… Когда Эдит звонила вам из Италии, вы даже не догадывались, что она вышла за меня замуж, что вы слышите ее в последний раз. Я был рядом, когда она спрашивала, нет ли вестей от ее матери.

— К сожалению, от мадам Килинг по-прежнему ничего нет.

— Просто невероятно! Если она во Франции, то должна была узнать обо всем из газет…

— Мадам Эдит…

Лиз не сказала «мадам Дюкесн». Жофруа почувствовал, что она никогда не сможет назвать Эдит этим именем. Стоит ли распинаться перед служанкой, недалекий и упрямый разум которой никогда не допустит, что подобный брак вообще мог иметь место. Однако Жофруа в душе обрадовался: Лиз больше не говорила «мадемуазель Килинг», а произнеся слово «мадам», как бы признала их брак свершившимся. Желая выразить свою признательность, он сказал: