Чтение онлайн

– Марлена, послушай! – крикнула Сухих. – Мы же твои подруги. Вот мы и решили сказать тебе всю правду. Ты должна знать!

– Какую правду? Что вы все, свихнулись? – переспросила она. И замолчала. Тишина была такая, что мы даже заподозрили, что что-то случилось с телефоном. Сеть упала, или разъединили.

– Алло? Алло? Марлена, ты здесь? – лепетали мы. Наконец в трубке раздался глубокий вздох.

– М-м-м… – она пробормотала что-то невнятное.

– Ты в порядке? – спросили мы все хором.

– Я? Я НЕ в порядке! – вдруг сказала она совершенно другим голосом. Не сказала – крикнула. – Вы все врете. Вы все врете! Вы все до единой. Я не верю вам! – и повесила трубку. Через несколько секунд ее абонент был уже недоступен.

И начался Апокалипсис. Тучи сгустились над старенькой кирпичной пятиэтажкой. Громы и молнии загремели и засверкали за моим окном. Впрочем, это мне скорее всего померещилось, ибо какие могут быть молнии в конце февраля. Грохотала Бася. Грохотала так, что громы и молнии отдыхают.

– Я говорила вам, что не нужно этого делать?! Говорила?

Честно говоря, я не могла припомнить точного момента, когда это она нам такое говорила. Но главное искусство по-настоящему творческого человека – это вовремя и первой начать кричать вот это: «Я же говорила!» Пойди там докажи, кто и что реально говорил. На одной из ее программ, помню, наблюдала диалог двух мэтров отечественного киноискусства, один другого краше, заслуженней и именитей (не буду показывать пальцем, а то может не поздоровиться). Я лично на обоих смотрела с раскрытым ртом, смотрела восхищенными глазами и подумывала попросить обоих расписаться у меня на груди, что было бы, согласитесь, реально круто.

Но сами мэтры были недовольны друг другом. Они друг другу сильно мешали, они спотыкались о собственную важность, залипали на чувствах собственных достоинств. Диалог был из серии немого с глухим. Основная задача была, как я теперь понимаю, переключить огонь общественного внимания исключительно на себя. И еще, если удастся, выставить конкурента в дураках. И вот, один мэтр (без усов и вообще без особой растительности в области верхней своей части) спрашивает другого:

– Как, как вы можете такое говорить! – и, естественно, патетически воздевает руки к небу. – Какой же вы профессионал-то после этого?

– А я смею! Я смею говорить, мне не западло говорить правду, когда все молчат, – выдает второй, более усатый и волосатый мэтр. – Разве вы сами не вводите своего зрителя в заблуждение?

– Да чем же? Чем? – возмущается безусый. И тут усатый мэтр выдает ему:

– В вашем же фильме порочится честь русской женщины! Вы же буквально смешали с грязью само понятие РУСИ!!! А я всегда говорил. Я всегда вас предупреждал. А вы, молодые и безусые, никогда не слушаете никого. Для вас же нет никаких авторитетов! Вы же у нас сами с усами! Ну что, доигрались? Доигрались, теперь вот обнищание духа русского! А все из-за кого?! – и усатый мэтр хитро стукнул кулаком по столу.

– Но позвольте! – вспыхнул безусый, но было поздно.

– А вот позвольте вам не позволить! – воскликнул усатый и хлопнул себя ладонью по бедру. Он был прекрасен. Его лицо пылало праведным гневом. Его усы восставали на защиту русской правды. Стоило ли говорить, что мое сердце – сердце простого зрителя, случайно прикоснувшегося неопытной душой к феномену шоу-бизнеса, – было моментально отдано усатому мэтру. Бася потом долго смеялась и спрашивала меня, что именно, по моему мнению, усатенький рупор русской совести и духа имел в виду. И о чем он вообще говорил. О каком то есть фильме и о чем таком усатый кого предупреждал.

– А черт его знает, – призналась в конце концов я. Потому что смысла в его речах я никак не смогла найти.

– Его там и нет, – пояснила для меня Бася. – Просто мэтр наш давно умеет держать себя перед камерой. И если его загоняют в тупик, он всегда включает «фактор веры» или уж на крайняк обнищание русского духа.

– Ну и фрукты вы тут все, – обиделась я на все кино сразу и на усатого мэтра в частности.

А теперь Бася тоже «нас предупреждала»? Тоже «нам говорила, что не надо так делать»? Что за киношные трюки! Я сказала ей об этом. Сказала, чтобы все остальные тоже знали об изворотливости киношного ума.

– Она влияет на нас. Она победила бы нас в любом случае! – сказала я. – Она сейчас начнет про «авторитеты» и «русскую идею», тогда уж никто не выберется!

– Что? – одновременно озадачились Авенга и Сухих.

Но Бася сменила тактику. Она подняла с земли камень и бросила его в Сухих. Сначала промахнулась, когда начала было про то, что «нечего было с самого начала Стаса к себе пускать». Но потом прицелилась и вмазала в самый лоб:

– Тебя кто просил СЕЙЧАС об этом рассказывать? Разве нельзя было немного подождать, подготовиться.

– Да? – агрессивно ответила Аня. – И что я должна была тогда ей сказать? Что я сюда, к Галке, зашла за солью? Или за спичками?

– Ты вообще должна была молчать! – рявкнула Бася.

Дальше на Сухих набросились все. Сработало стадное чувство. Я тоже кричала, уже не помню, что именно, но точно что-то омерзительное и несправедливое. За что мне потом было очень, очень стыдно. Так, наверное, в Средневековье инквизиция судила еретиков. Не потому что они были в чем-то виновны, а потому, что средневековое общество было полно темных, снедающих душу страхов. На него могли напасть и с севера, и с юга, и с любой другой части света. Его могла поразить чума, у него не было полисов ОСАГО, поголовной вакцинации и билля о правах человека. Сама жизнь человеческая стоила три копейки в базарный день, и от непереносимости такого количества потенциальных угроз люди, если собирались толпой больше пяти человек, моментально теряли человеческий облик. Они шли, ломали двери, обвиняли людей в какой-нибудь ерунде, махали вилами. А стоило разойтись по домам, как становилось понятно, как они были не правы.

Так и мы с девочками. Мы слишком испугались того, что произошло. Весь наш мир рушился, как будто именно сегодня наступал конец света – персонально для нас и для нашей маленькой компании, для нашей спокойной привычной жизни. Как ни крути, а все мы жили и крутились вокруг Марлены, как планеты вокруг Солнца. Без нее наша галактика потемнела и потухла. И кто-то же должен был за это ответить? Кто-то должен был быть крайним, потому что теперь уж, и все это понимали, вещи никогда не будут такими, как прежде. Так почему бы это не быть Сухих?