Плерома
Шрифт:
– Это он, – шепнул Вадим Любе.
– Кто?
– Не узнаешь?!
Марина в этот момент подошла к сидящему и что-то пошептала ему на ухо. Он повернул маленькую сухую голову в сторону гостей и грустно улыбнулся.
– Неужели никогда не видела?! Ведь вся страна зачитывалась! Как раз в твое время.
Люба ответить не сумела, не успела. Черный мужчина перестал стругать, встал и сказал негромко:
– Подъем!
И вокруг как-то сразу образовалась множественная возня. Из палаток выпархивали юноши и девушки, расхватывали «миноискатели», полулежавшие шеренгой на «коновязи», что-то жуя на ходу, и, напевая неизвестные песни, топали вслед за черной фигурой, уже углублявшейся в подлесок.
Подлетела Марина.
– Чего стоите, дядя Боря ждать не будет!
– Опять идти?! – ужаснулась Люба. От геликоптерной станции на краю заповедного участка, где они приземлились два часа назад, до этого лагеря было километров восемь.
– А ты как хотела, экспедиция. ОН себе передышки не дает.
– Можно я… останусь. Суп сварю.
Марина посмотрела на Любу удивленно.
– А я помогу, – криво улыбнулся Вадим.
– Суп, так суп, – подвела итог могучая сестра, и, повернувшись, мощными прыжками понеслась в лес, на ходу налаживая свой разыскиватель мертвой жизни.
Вадим и Люба сели к костру. Вадим подбросил веток на угли. Потом встал и долил в пустой казанок воды из канистры, стоявшей тут же. Дым пополз из-под закопченного брюха сразу во все стороны. Глядя на спутника прищуренным глазом, Люба сказала:
– Конечно, сюрприз – это клево, но ты знаешь, а я так и не поняла, к кому вы меня привезли.
Вадим выпрямился, полез в карман комбинезона, вынул маленькую книжку и протянул спутнице.
Люба смотрела на него все так же прищуренно, терпеливо ожидая, когда кончится эта прелюдия, и все будет разъяснено впрямую.
– Держи. Это Стругацкий Борис Натанович.
Люба повертела в руках книжку.
– А это специальная программка, их специально составляют для гостей «звезды».
– Зачем?
– Ну как зачем. Надо же знать хотя бы основные факты, связанные с выбранным объектом. Из какого он века, из какого племени, чем на самом деле занимался в жизни. А то бывает, что у режиссера Форда или президента Форда спрашивают, как ему пришла в голову идея собирать автомобиль на конвейере. А уж как номера царей-королей путают, это просто дичь. Годами иногда люди ждут, а потом… Интерес очень часто сочетается с чудовищным невежеством. Здесь же список заведомо нежелательных вопросов. Например, у Ивана Грозного лучше не интересоваться, как он относится к картине, на которой он убивает своего сына. Как подраздел нежелательных вопросов, вопросы банальные. Не надо спрашивать Колумба, как ему показалась Америка при первой встрече.
– А я и не просила никакого Колумба, – сердито сказала Люба, ее раздражала не столько фигура первооткрывателя, сколько Вадимов голос, опять заскользивший по невидимой дорожке чужой гладкописи.
Почуяв отпор, молодой человек сбился. Честно говоря, эта девушка, явно не будучи семи пядей во лбу, все время ставила его в тупик своими реакциями. Он не ощущал превосходства, которое обязан был над нею ощущать.
– А что он тут делает, дядя Боря?
– В отпуске.
– Не понимаю.
– Так-то он вообще сидит где-то в Москве или в Питере в квартире, «целая прихожая литературоведов» и фанатов. «Публика хоть восторженная, но почему-то все равно неприятная». Так мне Маринка рассказывала. Вопросы, вопросы, все одно и то же, «кто придумал сюжет «Понедельника»?», с кого списан образ говорящего клопа?» Это мучительно, но куда деваться, он же обязан. А тут он отдыхает душой.
– Это что, мины искать, отдых?
Вадим поднял канистру с водой и обстоятельно напился.
– Маринка же тебе объясняла. Они ищут останки, то есть жизнь.
– Чью?
– А вот это правильный вопрос. Брата. Аркадия Натановича. В свое время его прах сожгли, вернее Аркадия Натановича сожгли, а прах развеяли по ветру, где-то в этих местах. Есть специальный акт. Так вот он, младший брат, пытается найти хоть какую-то частичку старшего брата. Ощущает какую-то неполноту. Им вообще друг без друга нельзя.
В глазах Любы мелькнуло пламя понимания.
– А-а, скучает?
– Ага. Но свободного времени у него мало, только – отпуск. Как и у всех звезд, четыре раза в году по нескольку сот часов. Он каждый раз стремится сюда. Только шансов, говорят, мало.
– Он знает?
– Думаю, знает, но, понимаешь ли, брат!
Люба покивала, глядя на закипающую воду.
– Ну что, какой будем суп варить?
Вадим не понял.
– Я спрашиваю, какой будем готовить суп? Я ведь обещала.
– А, да нет, не беспокойся, есть ведь линия доставки. В любой момент можно заказать, хоть что хочешь, хоть фрикасе. А костер тут горит скорее как декорация или романтика. А охотиться запрещено.
Девушка недоверчиво покосилась на спутника.
– А из чего же тогда сделана еда? Хотя, поняла. Энергия, да? Если могут вырастить из ничего целого человека, то котлету легче.
Вадим поощрительно кивнул – начала соображать детка!
– Но тогда получается, что блины, которые я ела у вас в гостях…
Вадим успокоительно поднял ладони.
– Мамины блины – настоящие. Мама любит готовить, побаловать нас. Потом, она и зарегистрирована как домохозяйка. Я нажимаю кнопку и получаю яичницу, она нажимает кнопку и получает яйца и сама жарит яичницу.
Довольно долго Люба выпячивала нижнюю губу, хмурила брови – отражение мыслительной работы на поверхности облика, думал Вадим и ошибался. Девушка не осмысливала проблему питания, а решалась на ответственный вопрос. Накануне состоялось знакомство Любы с родственниками лектора. Прежде чем идти в дом своей подопечной на чай, Вадим решил затащить в свой Дом на блины. В надежде прояснить для себя кое-какие моменты. Все напротив, только еще больше запуталось.
– Скажи, а почему твой отец так меня невзлюбил?
– Понимаешь, тут дело не в этом. Честно говоря, я и сам не вполне просекаю, что у него там внутри творится. У него сложное положение. С одной стороны, он может считать себя победителем.
– Над кем?
– Всю жизнь он молился на науку, считал, что только от нее будет счастье, надо только человечеству доверить свою судьбу ученым, и можно больше ни о чем не беспокоиться. Наука перевернет мир. Теперь мир перевернулся, как мы видим, перевернулся с помощью как раз науки; Александр Александрович может считать себя победителем, но пьет горькую. Он считает себя и победителем и виноватым. Поэтому и дергается, и изображает из себя шута, юродивого. Ты лично здесь не при чем. Он никого не заставляет быть свидетелями бури противоречий, что бушует в него внутри. Наоборот, прячется от всех у себя в конуре и квасит.