Платформа Токсово
Шрифт:
– А что потом?
– Потом – не знаю.
– А книги он оставил – Федоров?
– Нет. Только самиздат.
Что удивляет:
– Уже тогда?
– А ты как думал? Все потеряно. Только из уст в уста передается. Рису еврей-профессор рассказал, он мне. Что понял из того. А я тебе. Пятая вода на киселе, конечно. Но мысль, согласись, красивая.
– Своим абсурдом.
– Ну, так ведь мы не где-нибудь: в России… Эй, Рис Владимирыч!
Голос низкий:
– Н-ну?
– Юноша тобой интересуется.
– Н-на хуй, не Сократ… С горящим взором?
Мужик подмигивает мне:
– Не только! С букетом роз в мороз!
Ленинградский писатель, на нем меховой жилет, садится, и его заносит. Хватается за мертвую, однако прочную медвежью шерсть. Восстанавливает баланс. С треском растирает скулы. Правильно бабушка тревожилась. Не алкоголик, конечно, как утверждала, но… Поразила своей осведомленностью. Как узнала? На Невском, где дали ему с женой и дочкой две комнаты в коммуналке, у нас до революции был магазин. С тех пор там, в проходном дворе, где снег сейчас заносит его малолитражку, не вымерли старухи, которые показали бабушке два полосато зашторенных окна над аркой подворотни и доложили про образ жизни новосела. Похожего, кстати, на японца. Нет, конечно. Ничего желтого и косоглазого. Тосиро Мифуне в «Семи самураях». Но все равно. На книжечку свою он не похож настолько, что охватывает вдруг смятение. Что я тут делаю? Достаточно того, что мне ответил на рассказы. Те самые, которые из самотека выловил московский классик Юрий Казаков. По собственной инициативе взявшись их напечатать, не сумел и, раздражившись, написал – не дело соваться к живым писателям. Грубо, но правильно. Зачем не внял? Зачем, приехав на каникулы, не ограничился Наташей? Впрочем, есть оправдание. В целом предвестив мне несудьбу в этой стране, сам приписал свой номер: «Будете в Питере – звоните».
– Здравствуйте, Рис Владимирович.
– А-а, это вы… Таки нашли? Я вас иначе представлял… (Того себе не прощая, а предотвратить не в силах, я чувствую, что рдею – собственный жар обжигает снизу глаза). Мама у вас красивая, наверно?
Красивая, конечно, но при чем тут… Я смотрю на мужика, который ухмыляется, переключая на себя внимание писателя:
– А мы вот с ним берложим. Я, как вы знаете, в бегах… Валера, слава Богу, к литературе не имеет отношения. Валера…
– Просто человек.
– Не просто! Кореш. А это,- про меня Валере,- значит мой пен-фрэнд…
– Да мы уже знакомы… Не томи!
Мужик с городским именем Валера садится во главе, мы визави…
– Бог мой, откуда?
– Твой френд привез.
– Вы? Где такую вы достали?
– В гастрономе.
– Да неужели?
– Как малороссы говорят, берешь у руку, маешь вещь. Тост, господа интеллигенты…
– Это пусть хозяин…
Я поднимаю:
– За вас.
– Ну уж… Как сказано – любите самого себя. Любезный, милый мой писатель…
– Нет,- говорю я.- Ваш,- говорю я,- «Колизей»…
Кроме книжки, рассказ у него такой. В альманахе. Купленном случайно в Вильнюсе, где, благодаря системе распределения, русской литературы больше, чем ее ценителей…
Он смотрит – ожидая.
– Там подворотня у вас была…
– Настоящая…
– Мы все из нее вышли.
– Вот как?
Именно так – киваю. Как те, что из «Шинели»…
– Вот ведь как бывает… За ночь на кухне написал,- он говорит Валере.- Унес туда машинку, и в один присест…
– Абратно а литературе… А я имею предложить за баб.
– Ну, говори. Пусть скажет, да?
Валера думает.
– За баб!
Мы выпиваем.
– Когда их, может, нет…- Кривясь и содрогаясь, и запоздало возникая против, Рис Владимирович развивает допущение.- Когда, быть может, и они остались вместе с этими,- протягивает руку, встряхивает шкуру.- В той баснословной, толстоевской толще бытия…
Валера вылезает грудью:
– Как это нет?
– И где она, Лев Николаич? Где держава? Вот так… А кто убил? Да вы же-с! Вы же-с и убили-с. Сам на себя с рогатиной ходил. Да что там говорить…
Валера берет бутыль, но пролжает возмущаться:
– Как нет? А сцепщица?
– Ты – лей.
– Зверь-баба! – Валера наполняет по-второй.- Не слушай ты его, он не живет… Взять буфера: ты не поверишь… Во-о! А стать? Мы, мужики, влачимся, а кто не рожден летать, тот даже ползает. Тогда как Сцепщица, она, как пава… Как Императрица. Шествует! И уходя, восьмерки пишет. Вот такие! – выписывает корявым пальцем мертвые петли.- Что, кстати, символ бесконечности.
Кумир на то кивает.
– Число человеческое, верно. Не шесть-шесть-шесть, а шесть и девять. Ей все, что против естества, и тут она, бесспорно… Зев дьявола, лукавая ухмылка… Давай-ка за ведьмедей. За сильных ангелов того, что некогда звалось Россiя…
– Воистину!
Мы выпиваем.
– Федор Михалыч,- говорит кумир…- Сто тысяч бросил в печь сто лет назад, а все не догорят. Меня ввели в состав почетных членов Его музея. Сарказм судьбы… Я становлюсь элита. Смольный со мной считается. Мне даже продали «жигуля». Без очереди. Представляете? Вот так, глядишь, и патриотом проснусь однажды… Гнилой порой. Жизнь, ведь она по-всякому способна обернуться. Раз зверя с нами нет, то нет и человека.
– А баба есть.
– Заладил… Вот вы скажите,- обращается ко мне.- Кто из нас старше?
Для удобства переносится плечом к Валере. Оба смотрят на меня. Мужик усмехаясь, он всерьез. Перевожу взгляд с лица на лицо, мысленно удаляясь, чтобы ответить правильно. Что не просто. Взрослые оба. Бывалые. Матерые. Тяжелые такие. Только Валера, несмотря на суггестивную наколку, кажется, полегче. Веселей…
– Вы?
– Ну, вот…
Мрачнея, писатель отклоняется.
– Погодки! – говорит Валера.- Оба два с тридцать седьмого.
Писатель на меня не смотрит. Конечно, жутко неудобно, что обидел. Но все равно он старше. Изнутри. Испепеленней. Внезапно приходит отрезвляющая мысль. Если предполагаемая молодость Валеры так огорчила, какие же чувства вызываю я?
– Рис, ты чего?
– Полешек подложить…- По безмолвным бурым шкурам писатель уходит в угол, упадает на колени, его отшатывает жар. Проталкивает, но не встает.- Гори, гори, моя звезда… Вы на гитаре не умеете? Он тоже не умеет. А между тем, гитара есть. С фиалковым бантом… Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда. Да, господа. Тут даже Федорову не под силу. Невермор…