Чтение онлайн

Ты стать свою одеждой подчеркнула,

И затуманен у мужчины взгляд,

Христовы раны вновь кровоточат,

И слышен смех победный Вельзевула.

Дракон вставил реплику:

– Прости, старина, но вторая строчка совсем неплоха.

– Poeta nasciturxi, - загадочно произнес Ланкер.Послушайте, что я прочитал на другом дереве:

Чулки ты носишь, грешное созданье,

И летом, и зимой - о, небеса!

Запомни: будет эти телеса

Поджаривать сам дьявол со стараньем.

(Сейчас, когда я узнал Ланкера получше, я подозреваю, он сам сочинил эти стишки; я даже припоминаю, что девушка покраснела, словно подобное безумство учителя заставило ее устыдиться за него.)

Дорога была длинная и местами - как я тогда догадался, а потом и убедился - шла прямо через поле. Вскоре пошел сильный дождь. По сей день я с душевным волнением вспоминаю, как дождь обрушивался на кожаные занавеси повозки и как шлепали по лужам лошади. Наконец мы въехали в ворота.

– Лавровая роща, - возвестил Ланкер.

Мы ехали между деревьями, сначала петляя, потом по прямой. Некоторое время слышалось размеренное скрипучее пение колес, и скоро повозка остановилась. Ланкер отворил дверцу, выпрыгнул прямо в лужу и протянул руку Оливии; она выскочила из повозки, и оба побежали, чтобы поскорее укрыться от дождя на галерее. Мы последовали за ними. Повозка медленно развернулась и затерялась в ночи. Несколько мгновений мы стояли, всматриваясь в темноту. Порой отблески молний освещали все вокруг, и тогда совсем рядом были видны высоченные эвкалипты, раскачивающиеся на ветру.

Кто-то сказал:

– Как бы молния сюда не ударила.

Игриво запахнув плащ, Ланкер ответил:

Лавр, что сейчас чело твое венчает,

Притягивает молнию, - опасность

Всегда в триумфе нас подстерегает xii.

Я подумал, будь у Ланкера подлиннее нос, он был бы незаменимым Сирано на всех мальчишниках. А Ланкер завершил тираду:

– Последняя строка сонета - из Кеведо. Достоинства лавра - из Плиния.

Он повернулся, отворил дверь в коридор, где была лестница с железными перилами, бронзовым шаром и поручнями красного дерева, и хлопнул в ладоши.

– Ave Maria!
– крикнул он.

Вслед за ним крикнула Оливия:

– Педро!

Никто не появился.

Оливия и Хорхе продолжали звать Педро. В результате этих отчаянных призывов перед нами наконец возник мужчина в белой куртке, краснолицый, с круглыми глазами, выражавшими самое наглое лукавство, и курносым носом, так не подходившим к его облику мошенника. Ланкер спросил меня, обедал ли я.

– Нет, - ответил я, - но это не важно...

Решительным жестом он пресек мои протесты. Педро было приказано:

– Кофе сеньору.

Слуга удалился с моим чемоданом. А мы пошли по длинным и темным коридорам, через застекленный зимний сад, где стояли вазоны голубого фарфора и росли растения, листья которых напоминали абажур, пересекли залу с зачехленной мебелью. Так мы дошли до столовой, где стоял круглый стол, в окружении более чем двадцати стульев и с серебряной супницей посередине; в глубине комнаты, прямо напротив входной двери, возвышался, громоздился, выдавался вперед камин резного светлого дерева, похожий на дворец; нижняя часть остальных стен была также отделана деревом; на такой высоте, чтобы можно было, не вставая на цыпочки и не задирая голову, рассматривать их, висели потемневшие картины в золоченых рамах. Углубившись в это занятие, я не мог оторваться от одной из них, которая таинственным образом привлекла меня к себе с той минуты, как я вошел в столовую. С помощью Оливии я быстро сообразил, что картина представляет собой ад: из ямы, где копошились грешники, вздымалось пламя, на верхушке которого пританцовывал маленький, оранжевого цвета, дьявол.

– "Любовники из Теруэля" кисти Бенлиура, - пояснил Ланкер.

Я отыскал любовников. Он, в черном сюртуке, с кружевными манжетами, в панталонах, застегнутых под коленями, подпрыгивал, совершая ногами энергичные и, может быть, не слишком изящные движения, над другим грешником, и не то вел, не то подталкивал ее, одетую в белый подвенечный наряд, - но куда? В этой жизни нам этого не дано узнать. Я снова посмотрел на пламя, вырывавшееся из ямы, тряхнул головой, словно знаток, оценивающий произведение искусства. И тут, по какой-то необъяснимой причине, пламя превратилось в Сатану, а крошечный дьявол в скрипку оранжевого цвета. Ланкер сказал:

– Дьявол играет на скрипке для тех, кто осужден.

– Прими это во внимание, Роландо, раз уж ты терпеть не можешь концерты, - вставил Дракон с присущей ему обычной бестактностью.

Я снова тряхнул головой: и снова скрипка стала дьяволом; Сатана пламенем. Осторожно, с надеждой сделать какое-либо открытие и со страхом, что это открытие окажется обыкновенной ерундой, я рассказал о том, что происходит на картине.

– Это указывает на то, - спокойно ответил Ланкер, - что Бенлиур изобразил дьявольское пламя и дьявольскую скрипку; маленькая хитрость, которая, выражаясь метафорически, оказалась палкой о двух концах.

Появился Педро в черном сюртуке, с серебряным подносом в руках, на котором стоял красивый и такой долгожданный чайник, тоже серебряный, фигурный, будто весь из спиралей, две чашки и тарелка с несколькими пакетиками из кондитерской "Лучшие бисквиты".

– И я вместе с нашим гостем выпью чаю, - объявил Ланкер.

– Я принес вам чашку, - ответил Педро.

– Сеньор пьет чай с тостами, - твердо сказал Ланкер.
– С тостами из французской булки. Бисквитики для меня.

Он сказал "бисквитики", с уменьшительным суффиксом, с такой необыкновенной, соединенной с алчностью, нежностью, с которой говорят только о каких-нибудь особенных продуктах питания.

Повысив голос, который стал чуть ли не пронзительным, и откинув голову назад, Педро тотчас же объявил:

– Булка кончилась.

Мы сели за стол, я сбоку, Ланкер рядом с подносом, во главе стола; со своего места он передал мне чашку и пакетик с бисквитом. Жадность, с которой этот человек поглощал воздушные бисквиты, была необыкновенна; эта невероятная страсть поразила меня и надолго осталась в памяти.

Педро поинтересовался у меня:

– Что вам приготовить на завтрак, сеньор?