Чтение онлайн

Очень прошу Вас прийти ко мне, это можно сделать между 1 мая и 19 мая — днем моего освобождения. С разрешения начальника тюрьмы я посылаю сегодня министру внутренних дел прошение об освобождении меня на несколько дней раньше срока, поскольку я озабочен тем, чтобы избежать журналистов, интервьюеров и всех прочих, кто явится сюда удовлетворить свое любопытство или досадить мне.

[Слово пропущено] и официальная рутина помешают выполнить мою просьбу, но я не исключаю, что они сами поймут, насколько приличнее со всех точек зрения выпустить меня без шума и сцен, не привлекая внимания публики. Надеюсь получить ответ до прихода м-ра Эйди. Остаюсь благодарный за Вашу доброту, искренне Ваш

Оскар Уайльд

Обсуждение вопроса об отмене решения суда о признании меня банкротом лучше отложить до 1 мая, потому что, как я думаю, у м-ра Хамфриза находятся не только мои бумаги, но и мои дорожный саквояж с одеждой и прочим. Хотелось бы, чтобы м-р Эйди выяснил, что же все-таки есть у м-ра Хамфриза.

[Приблизительно апрель 1897 г.]

Мой дорогой друг! Я хочу сказать тебе только то, что, если бы ты появился в Редингской тюрьме год назад, жизнь моя была бы куда веселее. Все говорят, что я стал лучше выглядеть — словно помолодел.

И все потому, что у меня появился добрый друг, который носит мне «Кроникл» и обещает имбирное печенье.

О. У.

Узнай для меня при случае его адрес — он чудесный парень. Но, разумеется, я ни за что на свете не хочу подвергать такого друга, как ты, никакому риску. Я хорошо понимаю твои опасения. «Кроникл» сегодня хоть куда. Если в субботу утром ты выведешь AS/2 на уборку, я передам ему записку из рук в руки.

Я надеюсь, что напишу о тюремной жизни и постараюсь облегчить ее для других, но она слишком ужасна и безобразна, чтобы создавать из нее произведение искусства. Я слишком много страдал в тюрьме, чтобы писать о ней пьесы.

Как жаль, что у тебя нет ключа. Мы бы с тобой всласть поговорили. Есть еще какие-нибудь новости?

Тюрьма Ее Величества, Рединг

13 мая [1897 г.]

Мой дорогой Робби! Я сожалею, что наше последнее свидание вышло таким томительным и неудачным. Во-первых, напрасно я пригласил Риккетса — стремясь во что бы то ни стало меня подбодрить, он выглядел донельзя пошло. Все, что он говорил, и особенно замечание о том, что время в тюрьме идет очень быстро (замечание необыкновенное по тупости и говорящее о полном отсутствии воображения и полной неспособности к сочувствию), раздражало меня до чрезвычайности. Кроме того, меня, разумеется, очень сильно огорчило твое воскресное письмо. Ведь вы с Мором в один голос уверяли меня, что меня дожидается сумма денег, достаточная для того, чтобы жить в полном довольстве полтора-два года. Теперь выясняется, что на все про все имеется ровным счетом 50 фунтов, из которых еще надо оплатить двоих адвокатов, которые вели длительные переговоры с Харгроувом и наговорили на кругленькую сумму! Все, что останется, — в моем полном распоряжении!

Милый мой Робби, я буду счастлив, если эти 50 фунтов покроют издержки на адвокатов. Если что-нибудь останется, я на это не претендую. Ради Бога, не предлагай мне ничего. Даже занимаясь благотворительностью, не следует лишаться чувства юмора. Ваша глупая ложь причинила мне величайшую боль и величайшее разочарование. Насколько лучше было бы сказать мне просто и прямо: «Да, ты будешь беден, но бывают вещи и похуже. Научись справляться с бедностью». Но нет, человек из последних сил тянет тюремную лямку, а те, кто на воле, обращаются с ним то ли как с покойником, чьим имуществом можно распоряжаться как угодно, то ли как с сумасшедшим, с которым соглашаются на словах, а поступают по-своему, то ли как с идиотом, над которым можно вволю посмеяться, рассказывая ему всякие байки; или же они считают, что он так низко пал, что лишился всякой способности чувствовать и превратился в существо, всей жизнью которого, включая самые сокровенные отношения с женой и детьми, включая все то, что жена и дети могут значить для сломленного человека, можно перекидываться, как воланом в дурацкой игре, где победа или поражение — последнее, что интересует игроков, ибо ставка в игре — не их жизнь, а всего-навсего жизнь другого человека.

Боюсь, ты не оценил должным образом отношение жены ко мне и то, как она себя со мной вела. Ты не понял эту женщину. С самого начала она простила мне все и была несказанно добра и участлива. После нашей встречи здесь, когда мы все между собой решили и она положила мне 200 фунтов в год в течение всей ее жизни и третьдохода в случае, если я ее переживу, и мы договорились о судьбе детей и об их переходе исключительно под ее опеку, и она выразила желание решить дело не судом, а полюбовно, — после всего этого я написал тебе, что моей жене нужно дать возможность беспрепятственно выкупить мою долю пожизненного дохода, так как она проявила чрезвычайную доброту и я совершенно удовлетворен ее условиями, и я недвусмысленно дал понять, что прошу моих друзей не делать ничего, что могло бы пошатнуть взаимную приязнь и доверие между нами.

Ты тут же написал, что все мои желания будут исполнены и что у моих друзей и в мыслях нет совершить что-либо, способное повредить моим добрым отношениям с женой. Я поверил вам и положился на вас. Ты скрыл от меня правду, ты и прочие мои друзья не выполнили моих наказов, и что в итоге? В итоге вместо 200 фунтов в год я имею 150. Вместо трети дохода, которая после смерти моей тещи составит около 1500 фунтов в год, я так и буду получать 150 до конца дней своих. Моим детям достанется по 600 или 700 фунтов каждому. А их отец умрет нищим.

И это еще не все. Это лишь денежная сторона. У меня забрали детей постановлением суда. По закону я им больше не отец. Я не имею права с ними встречаться. Если я попробую это сделать, меня посадят за решетку за неуважение к суду. Моя жена, разумеется, разгневана тем, что она считает нарушением договоренности с моей стороны. В понедельник я подписываю здесь акт о раздельном проживании на чрезвычайно жестких и унизительных для меня условиях. Если я попытаюсь встретиться с женой против ее воли или просто без ее согласия, я тут же лишусь этих несчастных полутора сотен в год. Моя жизнь отныне должна стать образцом респектабельности. Дружить мне можно будет только с такими людьми, каких одобрил бы самый придирчивый адвокат. И всем этим, Робби, я обязан твоей лжи и невыполнению моих указаний. Я просто просил моих друзей не вмешиваться.От них ничего не требовалось. Требовалось только одно — бездействие.

Мор говорит теперь, что все, что он делал, он делал согласно советам и с одобрения твоего брата Алека, которого он аттестует как «трезвого практика». Знал ли Алек, что я категорически запретил моим друзьям торговаться с женой за мою долю? Что это делается против моей воли? Это по его совету ты написал мне письмо, содержащее роковую ложь, которая породила все это смятение, страдание и ущерб? «С начала и до конца я следовал советам Алека», — вот точные слова Мора.