Письма без марок
Шрифт:
«…От папы нет писем.
Почему он не пишет?
На душе тревожно.
Я сижу у окна, отложив учебники.
Весна. Солнечно.
На молодую травку, что протянулась вдоль тропинки, пересекающей двор, ложится тень облака.
Я смотрю, как медленно движется она по земле, подбираясь всё ближе к нашему дому.
Сердце колотится всё беспокойнее, и страшные мысли лезут в голову.
Хочется заплакать.
Успокаиваю сам себя — зачем понапрасну расстраиваться, когда ничего ещё неизвестно?..
Может, папе просто некогда писать?..
На Калининском фронте, как пишут газеты, тяжёлые бои идут. До писем ли ему сейчас!
Хлопнула калитка.
Послышались шаги на крыльце, потом встревоженный мамин голос:
— Вова, где ты там? Скорее сюда…
Я отскакиваю от окна. Выбегаю на крыльцо.
Рядом с мамой стоит бабушка Катя. Она смотрит на меня с тревогой.
Мама протягивает мне письмо:
— Только что почтальон принёс… Читай скорее… Я не могу… Видишь, не отцовской рукой написано…
Беру из дрожащих маминых рук письмо.
Осторожно надрываю конверт.
Начинаю читать.
„Как ни тягостно будет для Вас…“
Строки письма сливаются перед глазами в одну чёрную линию.
Ничего не могу разобрать.
А мама с бабушкой ждут. У них слёзы на глазах.
И я с трудом пересиливаю себя, дочитываю до конца…
Мне сразу становится не по себе. Дрожу весь, словно на лютом морозе…
Хочется крикнуть: „Папа! Папочка! Неужели тебя больше нет? Не верю! Не верю! Ты жив, жив, жив!“
Но в руках у меня письмо со страшным словом: „погиб“…
Так вот почему ты так долго молчал, не писал нам…
И никогда больше не придут от тебя письма.
А мы с мамой всегда их так ждали…
*
Мы с мамой сообщили всем родственникам и друзьям отца о его гибели.
И почтальон принёс нам сразу три письма.
Одно от моей бывшей учительницы — военной медсестры Анастасии Ивановны Нестеренко, другое от дяди Миши, который теперь воюет танкистом на фронте, и третье — от папиного родственника Тимофея Егоровича из города Кинешмы, где мы жили прежде, до переезда в село.
Тимофей Егорович пишет, что папин брат Василий пропал без вести и сейчас у них нет никого родных, кроме нас…
Самое большое письмо пришло от Анастасии Ивановны.
Его мы читали три раза, и мама каждый раз плакала. Вот оно, это письмо:
„…Не плачьте, дорогие, не плачьте! Не надо!
Знайте только одно, что ваш отец погиб как герой — за жизнь сына, за его цветущее будущее…
Память о нём пусть хранится в ваших сердцах вечно. Жаль только, что могилки его сейчас не найти!..
Я знаю, нелегко забыть человека, с которым, ты Вова, жил бок о бок, под одной крышей, с которым встречался изо дня в день, разговаривал, дружил…
И вдруг — его нет?!
Как трудно перенести это горе!
Мне кажется, что вот-вот вы пришлёте мне письмо, и там я увижу, как прежде, привет от твоего папы…
Ты должен понять и запомнить, Вова, навсегда одно: твой папа пал смертью храбрых, он до последнего своего дыхания был в рядах первых, ибо он у тебя — герой.
Когда будешь изучать историю нашей партии, в которой состоял твой отец, ты, Вова, откроешь для себя много славных имён героев нашего Отечества, узнаешь о стойких борцах за народное счастье. И тогда поймёшь, мальчик, почему твой отец так жил и так погиб.
По-иному он не мог. Ведь он у тебя жил, работал и воевал, как коммунист.
И погиб коммунистом“.
*
Я согласен с Анастасией Ивановной — лучше погибнуть в бою, чем жить трусом, прятаться от опасности.
Вспоминаю, как нынешней зимой мы ловили в лесу человека, который убежал с войны, спрятался в лесу, на другом берегу Иргиза.
Дезертир построил себе там, в непролазной чаще, шалаш из веток.
По ночам он, как голодный волк, пробирался в село, воровал кур и лазил по чужим погребам.
Колхозники решили поймать его — оцепили лес со всех сторон и двинулись в самую чащу.
И мы, школьники, шли рядом с ними.
Целую неделю выслеживали дезертира, пока не набрели на его шалаш.
Он вышел к нам, злой и бородатый, весь оборванный, со впалыми обмороженными щеками.
Мы вели его по сельской улице, и женщины плевали ему в лицо, ругали самыми страшными словами.
А он шагал с опущенной головой, боялся взглянуть людям в глаза.
Противно было смотреть на этого жалкого труса.
Не спас он свою продажную шкуру, получил по заслугам!
Так ему и надо!
Ни к кому в жизни я не питал ещё такой лютой ненависти, как к этому изменнику… Он не достоин даже малейшей жалости. О нём и вспоминать противно…
А о моём отце все говорят с гордостью и любовью.
Каждый вечер приходят к нам в избу разные люди, которые знали отца, работали вместе с ним. И все они вспоминают о нём что-то хорошее, доброе.
Приходили работницы из пекарни, где отец прежде работал.
Приходили плотники, вместе с ними он когда-то строил дом на улице Советской.
И все называли отца настоящим коммунистом, честным и справедливым, мастером на все руки.
*
Сегодня вот раскопал в мамином комоде давнюю красную папку. В ней — справки всякие, трудовая книжка, профсоюзный билет и вырезка из кинешемской газеты „Приволжская правда“, где помещена заметка о том, как моего отца — лучшего плотника фабрики — рабочие принимали в партию.