Пир
Шрифт:
– Привет двум братам-акробатам! – пророкотал он, протягивая огромную ручищу с четыремя золотыми перстнями.
– Здравствуй, Ёся, – шлепнул Оболенский по его ладони.
– Как сегодня? – остановился Берман, дыша, как кузнечный мех.
– Вполне, – устало потянулся Шноговняк.
Раввины и хасиды молча встали за круглой спиной Бермана.
– Слушай, тебе Понизовский не звонил сегодня? – Берман снизу вверх смотрел на Оболенского черными, выпученными, как у рака, глазами.
– Нет, а что? – Оболенский достал пачку сигарет, стал распечатывать.
– Он чего-там с «Зеленой наковальней» предлагает сделать, там проект какой-то… ну…
– Какой проект? – Шноговняк поправил одну из цепочек на брюхе Евсея.
– Ну, там это… – плаксиво-раздраженно скривил губы Берман, – …Шанцева и Вова Рябинин, чего-то они в декабре запускают по ОРТ, ну… хуйню какую-то, типа ток-шоу… ну, он сегодня сюда припрется на банкет, попиздим тогда.
– Ёсь, мы щас валим, – отрицательно качнул головой Оболенский.
– Чего? – оттопырил нижнюю губу Берман. – Бухать?
– Типа того, – ткнул его в живот Шноговняк.
– Куда? В «Балаганчик», что ль?
– Типа того! – усмехнулся Оболенский.
– Интеллектуалы хуевы! – махнул рукой Берман, зевнул и затопал по коридору.
Раввины и хасиды поспешили за ним.
– Ни пуха, Ёсик! – крикнул вдогонку Шноговняк.
– На хуй, на хуй, на хуй! – раздалось в конце коридора.
Шноговняк и Оболенский вошли в гримерную.
Оболенский сел за гримерный столик, посмотрел на свое отражение. Незажженная сигарета в его мокрых огромных губищах выглядела зубочисткой.
– Чего-то сегодня… – он устало выдохнул и зажег сигарету.
– Чего? – Шноговняк стирал пудру с красивого лица.
– Муторно как-то.
– Сейчас расслабимся. Мне тоже с утра в голову какая-то хуйня лезет…
– Эта дура еще… пизда…
– Кто?
– Да… Иванова… налетела на меня в темноте, даже не извинилась, кобыла…
– Сильно?
– Коленкой хуякнула меня… и пошла…
– Она здоровая, правда? – Шноговняк промокнул салфеткой губы.
– Мосластая.
Они замолчали, приводя себя в порядок. Из приглушенного динамика доносилось происходящее на сцене. Раздался грозный голос Бермана, визг детей и наглый хохот евреев.
– А что же Понизовский? – Шноговняк встал, расстегнул свой синий фрак.
– Понятия не имею.
– Они еще с «Карманным бильярдом» не запустились, а тут – «Наковальня».
– Да ну их… – потянул узел пестрого галстука Оболенский. – Я с ОРТ нахлебался весной.
– Денег нет у Сашки, а амбиций до хера, – Шноговняк быстро раздевался.
– У-у-у! Амбиций… – Оболенский потер короткую, прыщеватую, как и лицо, шею. – Амбиций, блядь, у нас хоть отбавляй. Они с этим ебаным «Новым веком» столько крови мне попортили. Ритка Мосина вообще договор порвала и ему в морду кинула.
– А ты?
– А я мягкий человек, Ваня.
В столе Шноговняка зазвонил мобильный. Он выдвинул ящик, взял трубку:
– Да. Да, кролик. Да, отмудохались. Да. Чистим перышки с Эдиком. И он тебе тоже шлет.
– Шлю, шлю… – зевнул во весь огромный рот Оболенский. – Когда на новоселье пригласите?
– Кролик, Эдик спрашивает, когда на новоселье пригласим. Нет, это побоку. А? Да. Окей. Да нет, мы просто слегка расслабиться хотели. Нет, ну что ты. Да нет. Ну… Кролик, мы не дворовые ребята. По углам не гадим. Да. Конечно. Не ложись. Все. Чао, чао.
Он положил мобильный на подзеркальный стол.
– Чего там? – Оболенский причесывал редкие, кишащие перхотью волосы.
– Контроль-контроль.
– А с новосельем? Зажмете, гниды, как с дачей.
– Через недельку, Эдик.
– Да, да. А через недельку – еще через недельку.
– Аж не ебаться, Эдь. Клянус, чэстный слово, блад.
– Оленька у тебя была поширше, в смысле «гуляем по буфету».
– Кто старое помянет…
– А кто забудет – два. Помнишь на Ломоносовском тогда? Каждый вечер, каждый вечер. А теперь – через недельку, через недельку.
– Ну, не наезжай.
– Воспитывать жену надо.
– У нас демократия, – Шноговняк встал, натянул кожаную куртку. – Ну, двинули?
Оболенский надел синий клубный пиджак, поправил полосатый галстук:
– Да… Чего ж это я так уставать стал?
– Ебешься мало.
– Это точно… – Оболенский зевнул и потянулся, подняв над головой непропорционально короткие руки. – Слушай, а может все-таки на банкет останемся?
– Оставайся, если хочешь. Но я этого козла видеть не могу.
– Надо попросить Соколова, чтоб он вас официально помирил.
– Ага. Коллективную телегу накатайте: «Господин министр культуры, убедительно просим, блядь, культурно помирить двух непримиримых врагов».
– Чтобы наша отечественная культура не несла досадные убытки… – Оболенский встал, прощально осмотрел свое лицо в зеркале. – М-да. Здоровый цвет утраченных иллюзий.
– Ну, что, русские свиньи, кто хочет свежей детской кровушки? – раздался из динамика грозный голос Бермана и негодующий рев зала. Берман злобно захохотал.
– Вот у кого атом в жопе, – закурил Шноговняк.
– Там не атом. Там, блядь, синхрофазотрон, – Оболенский засеменил к выходу.
Через полчаса они уже были в ресторане «Молочные реки» и сидели голые, друг против друга в большой синей ванне, полной бурлящего молока. В полупустом бело-сине-зеркальном зале находились еще три пары. Органист на перламутровой сцене в форме ракушки наигрывал русские мелодии. На разделяющей Шноговняка и Оболенского мраморной доске стоял запотевший графин с водкой и тарелка с солеными груздями.