Чтение онлайн

Тем временем Андреа ожидала Годдара или кого-то, его представляющего. Она тщательно анализировала поведение всех ее окружающих, а потом звонила Домострою и договаривалась с ним о встрече, дабы обсудить ее выводы и подозрения, в целях конспирации выбирая, как правило, вестибюли отелей, кафе или музеев.

Домострой не мог понять, делает она это из-за того, что скучает без любовника, или просто хочет держать его на коротком поводке. Хотя он был рад остаться наедине с собой, жить как захочется, слушать хорошую музыку, много читать и четыре раза в неделю играть у Кройцера, а между делом присматривать себе другую работу, он дал слово являться по ее требованию, если возникнет такая необходимость. Взамен она пообещала время от времени проводить с ним ночь.

Вскоре после его переезда они встретились в музыкальных комнатах музея Метрополитен. Они прогуливались вдоль витрин, заполненных музыкальными инструментами, когда Домострой ощутил, что снова хочет ее. В свободной блузке, облегающих джинсах и босоножках на высоком каблуке она была просто образцом соблазнительной студентки. Разрываясь между жаждой обладания ею и презрением к такой зависимости, он осознал, что вовсе от нее не освободился.

— Как жизнь в "Олд Глори"? — спросила Андреа.

— Прекрасно, но я остался без тебя, — без всякого выражения проговорил Домострой.

Никак не отреагировав на его слова, она остановилась у коллекции старинных лир.

— Вот это как раз для тебя, — показала она на причудливо изогнутый инструмент и прочитала на табличке: — "Киссар, африканская лира. В Центральной Африке корпус лир делали из бутылочных тыкв, скорлупы кокосового ореха или, как у той, что представлена здесь, из человеческих черепов; для рукояти иногда использовали рога газели".

Домострой с отвращением посмотрел на указанный инструмент: макушка черепа срезана, сверху натянута кожа; вокруг уложены венцом клочья человеческих волос, а для резонанса низ черепа туго затянут тонкой высушенной кожей.

Андреа проследила его взгляд.

— Судя по цвету волос, хозяин черепа был белым. Не повезло ему, — невозмутимо заметила она. — Между прочим, раз уж речь зашла о белых людях и африканских газелях, я обнаружила еще одну твою поклонницу в Джульярде — Донну Даунз, черную пианистку. Ты никогда не говорил, что вы знакомы.

— Я встречался с ней лишь однажды — на приеме в «Этюде», — сказал Домострой.

Он хорошо запомнил Донну и частенько жалел, что не поддался тогда первому порыву за ней приударить.

— Почему ты решила, что она моя поклонница? — спросил он.

— Мы с Донной сидели вчера в кафетерии, и — представь себе! — в своей маленькой черной ручке она держала твою пластинку, записанную "Этюд Классик"!

— Возможно, рука у нее черная и маленькая, однако достаточно велика для рояля.

— Хоть и не так велика, как ее сиськи, — не унималась Андреа. — Как бы то ни было, я поинтересовалась у нашей кокосовой красотки, что она думает о тебе.

— Надеюсь, ты не стала ей сообщать, что мы знакомы, — рявкнул Домострой. — Не забывай о нашем плане. Пока мы не раскусим Годдара, никто, абсолютно никто не должен знать…

— Разумеется, я ничего ей не сказала, — отозвалась Андреа. — Просто мы разговаривали о твоей музыке, и в этом нет ничего особенного. Студенты Джульярда прекрасно знают твои сочинения.

— И что же мисс Даунз говорит о моей музыке?

— Толком она ничего сказать не успела, потому что за ней зашел Джимми Остен, ее дружок, и она тут же прервала разговор.

— Ах, да, — воскликнул Домострой, — малыш Джимми Остен!

— Ты его знаешь?

— Его отец долгие годы был моим издателем, и, посещая его, я время от времени сталкивался с Джимми. Он был таким тихим и замкнутым ребенком, что никто не обращал на него внимания. Теперь он вырос, но его по-прежнему никто не замечает.

— Кое-кто заметил, — возразила Андреа. — Донна, например.

— А ты как думала? Она вот-вот станет концертирующей пианисткой, и ей необходим издатель. Не забывай, что отец Джимми, довольно милый старый козел, владеет «Этюдом». Но его сыночек всегда напоминал мне снулую рыбу. У парня напрочь отсутствуют какие-либо эмоции.

Слова его задели Андреа:

— Откуда ты знаешь про его эмоции? Тебе что, Донна об этом сказала?

— Нет. В тот вечер, когда я познакомился с Донной, у нас с Джимми возник небольшой спор насчет музыки, вот он на меня и обозлился — или на Донну, за то, что она во всем со мной соглашалась. Этакий закомплексованный петушок! — Он вдруг засмеялся: — Или кукушонок?

— Перестань, — сказала Андреа. — Разве можно смеяться над человеком из-за дефекта голоса?

— Кого волнует его голос? Я говорю о нем самом.

Кукушка! Птицей ли тебя назвать?

Или ты звук блуждающий и только?

Не птица, а невидимое нечто,

Таинственный безликий голос!

— продекламировал он. — Это Вордсворт.

— Ты поражаешь меня своей тривиальностью. Кроме того, Джимми вряд ли можно назвать "невидимым нечто"! Он, без сомнения, красив. Очаровательная улыбка. Нежный взгляд. Шелковистые белокурые волосы. И он кажется сентиментальным. — Она замолчала, а потом язвительно произнесла: — Давай-ка расскажу тебе маленькую историю о твоей антрацитовой почитательнице, Донне.

Пару лет назад вокруг Джульярда околачивался парень по имени Марчелло. Он был белым, телосложение как у пляжного спасателя — высокий и поджарый, вежливый, всегда улыбался и ни разу не попытался за кем-нибудь поухаживать. Хотя под джинсами у него была, поверь мне, очень заметная штуковина, точно он всегда находился в состоянии полной боевой готовности и все ждал кого-то, с кем пока не знаком. Мы никак не могли вычислить, кто бы это мог быть.

Девочки — и я в том числе — были просто в отпаде от его внешности и манер. Мы фантазировали насчет его невинности, надеялись, что он хранит ее в ожидании своего идеала, мечтали оказаться этим идеалом и аккуратно проложить вместе с ним путь к постели. Но он продолжал держаться на почтительном расстоянии. Наконец, когда мы все уже махнули рукой, он нашел свою истинную любовь, Донну Даунз! Настоящий удар по нашим белым физиономиям. Донна получала почетную стипендию и побеждала чуть не на всех фортепьянных конкурсах — включая премию Елизабет Вайнрайх-Левинкопф. Прежде чем мы успели что-то понять, у них уже возникли прочные отношения, и наша ревность постепенно угасла, заслоненная учебой, кавалерами и сутолокой в электричках.