Пикинг
Шрифт:
Терпению пришел конец, когда в ночь на четверг цыган явился с казаном плова. Из множества безумно вкусных блюд к правильному плову Петров испытывал особо трепетное чувство. Цыганский плов был безукоризненным, как будто его только что приготовили где-нибудь в окрестностях Самарканда под руководством ашпаза с полувековым стажем. Это был просто удар ниже пояса. Петров не выдержал и разбудил жену.
– Надь, я не могу больше! Этот цыган меня достал. Что он от меня хочет? Чтоб я жрал то, что он предлагает? Но где это все? Наденька, мне плохо…
– А ну прекрати ныть! – Надежда встряхнула мужа, как куклу. Петрову даже показалось, что она его сейчас ударит. – Я терплю, и ты терпи. Ишь тут, цыган каких-то выдумал! Ты просто слабак, так и скажи.
Этой жестокости от жены, ради которой он вынес столько страданий, Петров не ожидал. Он серьезно обиделся и задумал, как покончить со всем этим уже очевидно безнадежным и к тому же опасным экспериментом. На следующий день он прямо с работы зашел к Кузькиным и рассказал им все, как есть, начистоту. Людмила пришла в ужас.
– Господи, Вадик, ну ты-то за что страдаешь? Нет, надо это дело как-то разрулить. Я, конечно, не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, и Надька мне подруга, но это все как-то далеко зашло, по-моему.
Гена накатил Петрову стопарик холодной водочки, а к нему предложил санкционный кусок соленого лосося и маринованный огурчик.
– Да что ты со своей водкой тут! – напустилась Людмила. – Человека надо нормальным ужином накормить.
Петров стопарик употребил и закуску заглотил, но от ужина категорически отказался:
– Спасибо, Люсенька, я пока еще в завязке. Но есть одна идея, я к вам как раз за помощью пришел.
И Петров изложил соседям свой план. Поначалу Кузькины были обескуражены беспрецедентной дерзостью задумки, но поразмыслив, пришли к выводу, что именно это должно сработать. С некоторыми поправками план был одобрен, и Петров отправился в лоно семьи.
Ночью он искусно притворялся спящим, пока не услышал характерное Надеждино сопение. Выждал еще немного и тихонько набрал на мобильнике Геннадия. Минут через двадцать со стороны лоджии послышался слабый шорох, и за шторами обозначился силуэт мужской фигуры. Петров дал беззвучную отмашку, и предусмотрительно не запертая балконная дверь стала медленно открываться.
В спальню на цыпочках вошел Кузькин, но узнать его было невозможно, особенно во тьме. На Геннадии был красный шелковый халат Людмилы и черный парик, начесанный дыбом. Лицо покрывал густой слой какого-то темного вещества – может, это была шоколадная сгущенка или даже крем для обуви. Честно говоря, он больше походил не на цыгана, а на Сэмюэля Джексона в «Криминальном чтиве», но так было даже страшней. В руках Кузькин держал блюдце с большим куском шоколадного торта, который Надежда Петрова почитала практически пищей богов. Не было случая, чтоб она против этой пищи устояла. «Цыган» приблизился к спящей Петровой и воззвал страшным замогильным голосом:
– Надежда! Восстань!
«Воскрешение Лазаря-2.0», – Петров не удержался от внутреннего смешка, хотя мизансцена в спальне была, по правде сказать, жутковатая. Надежда зашевелилась, раскрыла глаза и истошно вскрикнула. Петров был наготове, он быстро обнял жену, не давая ей опомниться и блокируя попытки вскочить. Кузькин тем временем шпарил дальше по тексту.
– Женщина! Ты нарушила наш цыганский закон! Как ты смеешь истязать себя и мужа своего голодом?!
Петров отметил, что Кузькин мастерски изменил голос, и вообще глубоко вошел в роль. В нем определенно погибал актерский талант. По крайней мере, Надежда его не узнавала. Она трепетала в крепких объятиях Петрова и пыталась зажимать себе рот руками. Кузькин продолжал вещать голосом пророка:
– Тощая женщина – некрасивая женщина, больная женщина. Кому такая нужна? Женщина должна быть «в теле», разве ты не знаешь?
Он приблизился к кровати на опасное расстояние, резко сунул Петровой под нос блюдце с тортом и заорал страшным голосом:
– А ну жри, быстро!!!
Эффект превзошел все ожидания. Надежда протянула трясущиеся руки, но взять блюдце не смогла, потому что вдруг забилась в истерике, выкрикивая сквозь слезы что-то нечленораздельное. Едва можно было разобрать слова: «Кто это? Что это?! Вадик, убери это!..» Петров даже испугался, не переборщили ли они с представлением. Ведь так можно и умом подвинуться. Он сделал Кузькину знак, и тот мгновенно испарился вместе с тортом – тем же путем, как и явился.
Успокоить жену Петрову удалось далеко не сразу. Она еще довольно долго заливалась слезами и содрогалась от нервной дрожи. Вадим решил до конца придерживаться сценария, по которому все произошедшее было голодной галлюцинацией. Если Надежда так и не опознала Кузькина, выдавать соседа не следовало ни в коем случае.
– Наденька, успокойся, никого тут нет, это просто приснилось. Психический сбой на фоне самоистязания голодом, я читал, это бывает. Такой сверхреалистичный сон, как бы наяву. Типа галлюцинации. Вот мне тоже цыган снится, я же тебе рассказывал…
Внезапно Надежда чуть отстранилась, посмотрела Петрову в глаза и огорошила признанием:
– Да ты что думал, тебе одному этот цыган проклятый снится? Да ко мне, если хочешь знать, целый табор каждую ночь приходит! И с шашлыками, и с тортами и черт знает с чем. Верно твоя бабушка говорила! Не знаю, как я вообще с ума не сошла, все в себе держала. А тут ты еще… Ой, господи, что я говорю! – Надежда опять захлюпала носом и обняла мужа. – Прости меня, Вадик! Я уж много чего передумала… И правда, черт с ними, с этими диетами. Видимо, человек все-таки не должен противиться природе и издеваться над телом, а полюбить себя таким, какой он есть.
Вадим был счастлив, даже сам выпустил слезу от всех переживаний. И не столько от того, что физические страдания закончились, сколько от того, что его Надежда, кажется, поняла нечто важное в жизни. Они утерли слезы, отправились на кухню, где сварили и с большим чувством употребили целую упаковку сосисок, купленных Надеждой на субботу. Через неделю Петровы взяли отпуск и улетели по горящей путевке на Мальдивы.
Бисер
Татьяна стояла перед витриной бутика «Бабочка» и разглядывала сумочку от Chlo'e. Сумочка ей не то чтобы сильно нравилась. Нет, она была симпатичная, но Татьяну заставило остановиться у этой витрины на бегу с работы вовсе не желание полюбоваться, а ценник, который сразу бросился в глаза. Он был шестизначный. Татьяна никогда не понимала, какая такая магия заключается для некоторых людей в слове «бренд».