Пианист
Шрифт:
Великая перекрестилась и бросила заговорщический взгляд на Вентуру.
– А ты что, совсем один?
– Жена ушла с другим.
Такой пригожий, такой ладный, как ты, один скучать не будет.
– Со мной бы она так, я бы раз ножом – и все дела.
Скороспелочке хотелось выказать свое полное сочувствие Вентуре.
– Видишь, какую подружку я себе подобрала.
– Я больной, никуда не гожусь.
Великая со Скороспелочкой переглянулись и подсели еще ближе к Вентуре.
– Не порть себе кровь, милый, нет такой женщины, хоть самая раскрасавица, чтобы из-за нее ночь не спать.
– Прошу прощенья.
– Привет, Шуберт. Представляю тебе: Пиларин Скороспелочка и Александра Великая.
– Они не нуждаются в представлении. Я видел ваше выступление, просто гениально.
– Давай на ты, очкарик.
– Пошли, Вентура? Мерсе уже успокоилась.
– Я хочу, чтобы меня познакомили с пианистом.
– С каким пианистом? С Дориа?
– Нет, с этим.
– С этим восковым человечком?
– Да.
– Ну что ж. Как знаешь. Как знаешь. Ночь пошла псу под хвост. Ирене только что не кусается. Жоан с Мерсе сидят, будто жердь проглотили. А ты – ну что ж, как знаешь. Пойдем к столу министра, посидим немного, а?
– Передай ему мой привет.
– Погляди на Делапьера.
Актер шествовал меж столиков сквозь облачка дыма и разгоряченного дыхания под руку с высоким парнем, сутулившимся под гнетом внутреннего недуга.
– Кто это?
– Стрела Амура. Сидел за соседним столом. Делапьер его и заприметил.
– Послушай, этот, что с Имедио, ваш друг?
– Этого парнишку, у которого такой вид, будто ему поставили клизму, зовут Имедио?
– Никакой он не парнишка. Дурной человек. Пусть твой друг поостережется. Он колется и в руки, и в ноги, ему только дай волю, он вытянет у любого все, что есть и чего нет. Я вам говорю потому, что вы хорошие люди, а это самый настоящий стервятник.
– Пойду предупрежу его.
– Не надо, Шуберт. Делапьер взрослый человек.
– Нет, пойду.
Шуберт вырос на пути удалявшейся парочки, предложил выпить по стаканчику у стойки и повел их за собой. Перед Вентурой встал непонятно улыбающийся Делапьер и наглый парень с тонкими потрескавшимися губами. Шуберт завел разговор с растленным отроком, а Вентура в это время рассказал Делапьеру то, что сообщили Скороспелочка и Великая. Делапьер пожал плечами и улыбнулся, словно выдохнул дым воображаемой сигареты.
– Это мой друг.
– Ты знал его раньше?
– Наверняка.
– Наверняка?
– Не надо, Вентура, эта роль тебе не идет. Ты меня все равно не уговоришь. Что бы там ни было…
Подумав немного, Делапьер снял с запястья часы и опустил их в карман Вентуре.
– Теперь у меня нет при себе ничего ценного.
– Ты с ним уходишь?
– Пожалуй. Мы все разговоры переговорили. Шуберт потерпел поражение, но будет скрывать это и от себя самого, пока всех не выставят из этого заведения. И пойдете досиживать к тебе домой или к нему… А меня легко уговорить. И потому предпочитаю уйти сейчас.
Но когда Делапьер обернулся, Шуберт уже стоял один. Делапьер растерянно огляделся по сторонам и спросил Шуберта, что все это значит, но тот, судя по всему, с интересом слушал пространное объявление следующего номера – танго в новом стиле, с сюжетом.
– Послушай, Делапьер, тебе нравится Пьяццола?
– Куда девался парень?
– Ушел. Очень спешил.
Делапьер, похоже, устал, но, преодолев усталость, все-таки послал Шуберта в задницу. Не мешай мне жить, как хочу. Чего ты добиваешься? Делапьер цедил слова прямо в смущенное лицо Шуберта. Великая подмигивала Вентуре и знаками показывала, что понимает, каким образом тот отделался от парня.
– Ну, граф Делапьер, не упрямься, возвращайся к столику и отбей у меня Ирене. Добейся своего. Ну, слабо? Сегодня она в таком настроении, не знаю, кто ее вытерпит.
Оставшись вдвоем с Вентурой, Шуберт вздохнул.
– Тысяча песет – и дело в шляпе.
– Из Делапьера он вытянул бы больше.
– Я сказал, что ты полицейский и следишь за ним.
– Какая чушь. Ты поступил, как та маркиза, что раз в год сажала к себе за стол бедняка. Делапьер – твое доброе дело.
– Такая роль у меня сегодня. Эта ночь – моя.
– Посмотри на пианиста.
В зале зажгли свет. Травести позволяли уважаемой публике маленькую передышку, пусть потанцуют сами, расслабятся немного после захватывающего зрелища; пианист поднялся во весь свой скромный рост и, проглядывая на ходу ноты, подошел к лесенке, ведущей со сцены, и стал спускаться с достоинством, которым некоторые старики маскируют свои плохо гнущиеся суставы. Его глаза за водянистыми стеклами очков смеялись, когда он подошел к стойке выпить приготовленную для него простоквашу. Он смутился, услышав громкий возглас Шуберта:
– Очень хорошо. Очень хорошо. Браво.
В тысячелетних глазах пианиста засветилось сомнение по поводу столь бесполезного восторга. Он никак не прореагировал на аплодисменты Шуберта и не сократил разделявшего их расстояния, опасаясь, как бы один из них не попал в смешное положение. И, собравшись уходить, поднял в знак приветствия руку, но Вентура предложил ему выпить стаканчик, и старик остался. Он пил вино с наслаждением, как плазму жизни, словно каждый глоток имел свое назначение и был необходим жизненно важным центрам его тела. Вентура повернулся спиной к залу и придвинулся ближе к пианисту, так, чтобы Великая со Скороспелочкой остались в стороне и наедине продолжали бы сравнивать свои послужные списки, списки обид и унижений. Вентура не решался поглядеть на музыканта открыто, как будто в его интересе к пианисту было что-то, о чем нельзя говорить: прекрасная вещь Момпоу. Тот бы ответил: вы заметили? И все – таинство пропало. Он откашлялся. Выпил еще глоток, и тут Великая помогла: