Чтение онлайн

Очередь заволновалась. Это как, то есть, выгонят? Они репатриируются на постоянное жительство как потомки первых людей, у них и документы оформлены…

Привыкли жить по документам. Если б наши праотцы дожидались документов, мы бы все до сих пор дожидались рождения.

Так считал старичок. Потому что здесь смотрят не на документы, а на поведение. При том поведении, к какому мы у себя привыкли, нас здесь и дня не продержат. Выгонят в три шеи, почище, чем первых людей, потому что их выгоняли в две — самое большое.

И тут оказалось, что в очереди немало таких, которые не прочь, чтоб их выгнали обратно на землю. Они уже тут соскучились, потянуло к своим. Одно их смущало: они жизнь потратили, чтобы попасть в рай, а в другой раз может не получиться. Еще загремишь в преисподнюю, вот уж где точно радости никакой.

А вы думаете, из преисподней не выгонят? — задребезжал старичок уже почти от самого окошка. Нашего человека не выдержит ни одна преисподняя, не говоря уже о более райских местах. Его, старичка, уже откуда только не выгоняли! Под райским кущиком пристроится — пошел вон! Приспособится кипеть в котле — и оттуда выматывайся! Он, старичок, пришел к такому выводу: все эти рай, ады — не для нашего человека. Наши люди привыкли строить рай на земле. Или строить ад на земле. Как получится. Но при этом стараются занять место над котлом, чтобы самому не кипеть, а только руководить кипением. Как увидите на земле такого руководителя, так и знайте: он оттуда. Из котла выгнали за профнепригодностью, вот он и приспособился другими руководить.

С этими словами старичок нырнул в окошко райадминистрации, и в очереди воцарилось молчание.

Первым нарушил молчание новоприбывший Карасик. Он сказал, что не намерен ждать, пока его выгонят из рая, он сам уходит, откуда пришел. Там, откуда он пришел, он прожил всю жизнь, а с этой родиной предков его вообще ничего не связывает.

Некоторые его поддержали. Мы не будем ждать, пока нас выгонят, как первых людей, сказали они. Мы возвращаемся, сейчас же возвращаемся с этого света на тот, верней, с того света на этот.

И они устремились к выходу.

Но выхода не было. Перед ними была сплошная стена.

Конечно, решили, что виноват Карасик. Он пришел последним, наверно, слишком плотно закрыл за собой дверь.

Они тыкались в стену, пытаясь нащупать дверь, пытаясь пробить эту стену, расшатать ее, развалить…

Но стена стояла насмерть, понимая, где она находится.

Жизнь ушла из города. Только в одном окошке свет. Старая женщина хлопочет по хозяйству.

Входит солдат.

Старуха думает, что он из тех, кто вывозил из города население, и говорит, что никуда не уедет.

Солдат считает, что нужно ехать, здесь оставаться опасно, здесь даже он, солдат, не сможет ее защитить.

Старуха говорит, что не нуждается в его защите. Это огорчает солдата, потому что раньше в его защите нуждались многие.

Старуха машет рукой. Она старая, в ней жизни так мало, что нечего защищать. А вот солдат пусть себя побережет, он молодой, ему вредно здесь оставаться.

Нет, ему не вредно. Неприятно, но не вредно. Он любит эту землю, но она теперь стала другой. Какой-то холодной, чужой, мертвящей.

При этих словах появляется смерть. Она пришла за старухой, но, услышав, что та не одна, затаилась за занавеской и прислушалась к разговору.

Старуха пригласила солдата сесть, но он отказался. Солдатская служба — либо стоять, либо лежать.

— Я бы тебя покормила, но у нас все продукты вредные, — сказала старуха. — Мне-то они не вредные, а тебе вредные.

Интересно, почему это? — заинтересовалась за занавеской смерть.

— Мне тоже не вредные, — усмехнулся солдат. — Просто я не хочу есть. Не проголодался еще. И, наверно, уже не проголодаюсь.

Старуха не верит. Солдаты наши всегда голодные, их плохо кормят, жалуется она.

Солдат с ней не согласен. Солдат не могут плохо кормить, их всегда кормят досыта.

Старуха и тут ему не верит. Их чернобыльские ребята служили в армии, рассказывали.

— Ну, — говорит солдат, — это, может, сейчас кормят плохо…

— А ты разве служишь не сейчас?

— Не сейчас. Меня еще в сорок третьем убило. Я лежу здесь неподалеку… вернее, лежал. А теперь что-то стало с землей, совершенно лежать невозможно.

Старуха не удивилась. Их много, солдатиков, лежало в земле, а теперь, видно, стало невмоготу. Как же тут улежать, при такой радиации?

Солдат не знает, что такое радиация. Чувствовать — чувствует, а знать — не знает. Не подумали о мертвых, сокрушается старуха, испоганили землю, а людям лежать.

Смерти это тоже не понравилось. Она пришла за старухой, но теперь не знает, куда ее забирать. Надо подумать, что тут можно сделать, решила она.

А старуха спрашивает солдата:

— Сам-то откуда? Не чернобыльский?

— Чернобыльский. Раньше, правда, был не чернобыльский, но это только первые восемнадцать лет. А все остальное время чернобыльский. — Он помолчал. — Да я тут рядом лежу, сразу за городом. Правда, адреса у меня нет, там сверху ничего не написано. Меня как убило, так я и лежу. Верней, лежал, пока было можно.

Он был солдат. Солдаты воюют между собой, а не с окружающим миром. Они умирают, но земля остается жить. Потому что надо же мертвым куда-то уходить, как жить живым, если мертвым уходить будет некуда?

Вот именно, подумала смерть.

Старуха тоже этого не знала. Она как раз собиралась уходить и была уверена, что ей есть куда уйти. Она потому и не уехала, чтоб уйти в эту, а не в какую-нибудь другую землю.

— Что же нам делать? — спросила она.

— Я пока не знаю, бабушка, — сказал он, назвав ее бабушкой, хотя по земному возрасту она была моложе его. Но если земля стала другой, то и возраст земной, наверное, изменился.