Чтение онлайн

— Они будут представлять из жизни бедных людей, — серьёзно разъяснила Аночка.

— Я вышла погулять, я провожу вас, — вдруг робко проговорила Лиза.

— Очень приятно, — продолжала торопиться Ольга Иванов-па, — погода такая, что прямо тянет пройтись. Аночка, перемени руку, а то устанешь! Возьми вот этот узелок, полегче. Так вот один там актёр, старый такой, но собой очень интересный, говорит мне: мы хотим сыграть правду жизни, поэтому нам нужно тряпьё, которым самый последний бродяга погнушается. Так я теперь такую рвань насобирала, даже стыдно нести. И можете представить, в ночлежке, как стало известно, что требуются лохмотья, сейчас все начали цену запрашивать — не подступись! Откровенно вам сказать, я не понимаю, к чему в театре показывать бедность? Ведь это некрасиво, правда? Раньше я ходила в театр, когда ещё мы с мужем были состоятельные. Так я, знаете, выберу всегда самое красивое представление. Посмотришь — и потом долго-долго вспоминаешь и думаешь, что хотя ты сама никогда так красиво жить не будешь, но всё-таки ты видела настоящую красоту. Ведь верно?

Лиза слушала с увлечением, и новая знакомая с её неудержной, охотливой речью показалась очень занимательной, но за этой речью ей чудилось не то, что хотела передать Ольга Ивановна.

Лиза бывала в театре редко, потому что Меркурий Авдеевич разрешал посещать только рекомендованные гимназией спектакли — с учебной целью. Воспоминания о спектаклях были праздничны, а городской театр вызывал благоговение. У неё немного кружилась голова, когда она, притихшая, поднималась по скользким крашеным асфальтовым ступеням из яруса в ярус, мимо капельдинеров, и заходила в низенькую ложу. Программка дрожала в её руке, бинокль становился горячим в ладони. Она находилась не в здании, не в зале, а в особой сфере, за пределом жизни. Мир дома и даже мир Кирилла отступали перед третьим миром, недоступным, как божество. Когда поднимался занавес, божество допускало смертных к своему лику. Тогда прекращалось дыхание, останавливалось сердце и начиналось чудо. В какие-то мелькающие моменты Лиза чувствовала, что могла бы быть не собой, а кем угодно — красивее или злее себя, лучше или хуже, старее, возвышеннее, печальнее, ничтожнее, веселее. Она могла бы принадлежать всем и владеть всеми. Во всех своих воображаемых превращениях она отдавала себя людям, и люди покорялись ей. Она становилась тем самым чудом, на которое смотрела. Она становилась актрисой.

Никто не знал об этих состояниях Лизы, и она никому не хотела о них сказать. Глубоко наедине со своим сердцем она признавалась, что сцена для неё такая же несбыточность, как перелёт с лебедями за океан. Она была довольна, что на балаганах кончила неожиданный разговор о театре с Кириллом правдивым словом — фантазия. Но другой разговор, возникший ещё внезапнее, чем с Кириллом, разговор с Цветухиным, беспокойно повторялся её памятью, выражая весь свой смысл тоже тем словом, которым кончился: «за кулисы», — «заходите ко мне, прямо за кулисы». Почему-то у Лизы осталось совершенно ясное впечатление, будто Цветухин произнёс эти слова шёпотом. Во всяком случае, он наклонился к ней настолько, что, наверно, все обратили внимание, и ей бросился в глаза вороной отлив его открытого правого виска под панамой и его чёрные подстриженные усы, почти так же близко, как перед тем — молодые незаметные усы Кирилла.

С печальной завистью Лиза посмотрела на Аночку. Маленькой девочке сейчас предстояло войти в театр, в момент, когда наглухо закрыты главные двери и все заперто, кроме бокового таинственного входа около сада, а ей, Лизе, надо было повернуть назад, домой. Вдруг Аночка сжала её пальцы своей худенькой рукой и пробормотала:

— Пойдёмте посмотрим! Там всего много-много!

— Правда, если вам любопытно, зайдёмте в костюмерную, очень интересно, — подхватила Ольга Ивановна.

— Что же я скажу? — спросила Лиза, тотчас решив, что пойдёт, и испугавшись своей решимости.

— Мы скажем, что вы с нами.

У Лизы быстро возникали и терялись какие-то возражения, но дверь уже отворилась, и на улицу дохнуло влажной прохладой, как от свежевыстиранного белья.

Тут было все в полутенях или в темноте — переходы коридорчиков, ступени, площадки лестниц, словно цветочной пыльцой овеянные сонным светом электрических лампочек. Потом открылась светлая комната с деревянными стойками, на которых в два ряда были навешаны — точно замороженные оболочки каких-то жизней — парчовые, атласные, суконные, шёлковые острова в пучине позументов, кружев, стекляруса, лент. Движение воздуха, поднятое Ольгой Ивановной, прокладывавшей своими узлами дорогу среди этого тряпичного космоса, иногда размораживало какую-нибудь оболочку, и, шевельнувшись, она напоминала Лизе то умирающего боярина, то полного нетерпения испанца, то насмешливую французскую маркизу. Аночка приостановилась около пышного кафтана, качавшегося на вешалке, тронула парчу пальцем, шепнула Лизе:

— Это — золото.

— Это — царь Федор, — тоже шёпотом сказала Лиза.

Они вошли в мастерскую. Портные в очках, обложенные многоцветными лоскутами, сидя на столе, беззвучно дёргали иголками. Ольга Ивановна развязала узлы. Два человека в жилетках стали ворошить принесённое тряпьё.

— Мне прямо совестно, не знаю, как совестно, — лепетала Ольга Ивановна.

— Вот это для Барона, — сказал костюмер, распяливая за рукава промусоленный драный пиджак.

— Ах, что вы, — для Барона! — ужаснулась Ольга Ивановна.

Аночка усердно мигала Лизе, чтобы она нагнулась и послушала что-то по секрету.

— Сходим туда.

— Куда?

— Где представляют.

Лиза покачала головой. Но Аночка тянула её за локоть, и они незаметно начали пятиться к двери.

— Я здесь уже лазила, — сказала Аночка, когда они очутились в узком проходе, где струился смешанный запах клея и парикмахерской. Они спустились по ступенькам, снова поднялись и вошли в затенённое ущелье необычайной высоты. Они находились на самом дне этого ущелья, а сверху, откуда несмело проглядывал дневной свет, нависали на них концы неподвижных верёвок и громадные застывшие холстины в пятнах красок. Лиза шла впереди, как будто поменявшись ролями с Аночкой, которая засматривалась и мешкала у каждого встречного предмета.

Вдруг Лиза услышала медленные шаги. Из полумрака появился мужчина. Он шёл прямо на неё. Место было узкое. Она прижалась к стене направо. Он шагнул в ту же сторону. Она подвинулась налево. Он хотел уступить ей дорогу и сделал то же движение. Тотчас оба они решили поправиться, двинулись вместе, столкнулись, и он спокойно проговорил низким маслянистым голосом:

— Ну, давайте немного постоим.

Она узнала голос Цветухина. Она узнала его лицо, — оно было совершенно такое, каким ожило в её памяти несколько минут назад, по дороге к театру, только он был без панамы, и на чёрных его гладких волосах через всю голову стлался матовый отсвет.

— Вы? — мягко спросил он и помедлил. — Вы? Лиза Мешкова? Как вы сюда попали?

Она все время думала, что ответит, если её спросят, как она очутилась за кулисами, и ей казалось — она ответит так, как было. Но она молча стояла, неподвижно глядя в глаза Цветухину. Он улыбнулся, взял её под руку, повернул и повёл.

— Пойдёмте ко мне, — сказал он.

Они выбрались из декораций, поднялись по чугунной лестнице в коридор, и он отворил ближнюю дверь.

Лиза остановилась у входа. Солнце било через окно, отражаясь в стёклах и рамочках фотографий, развешанных вокруг большого зеркала. Всюду играли эти отблески, размножая неисчислимые мелочи, разбросанные по длинному столу. Афиши разящими буквами вычерчивали имя Цветухина, поднимаясь по стенам к потолку, обвитые лентами, повторявшими золотом надписей то же имя. Шпага с бронзовым эфесом лежала на кресле, прикрытом серым плащом. Цветухин взял шпагу, перебросил плащ на стул, показал на кресло:

— Прошу вас.

Лиза не двигалась.

— Как вы прошли сюда днём? У вас в театре знакомые?

Она глядела на него почти с мольбой. Он опять улыбнулся и спросил, пощёлкивая шпагой по своей выставленной вперёд ноге:

— Вы хотели видеть меня? Да?

Она отвела глаза. Он повторил тише:

— Вам хотелось встретиться со мной? Признавайтесь.

— Нет.

— Вы говорите неправду.

— Это неучтиво, — выговорила она быстро.

— Простите, — сказал он, улыбаясь ещё больше, — но я вижу вы не хотите сказать правду.