Первомост
Шрифт:
– Где он?
– мрачно спросил Воевода, увидев перед собой Стрижака и Немого, спросил так, будто они отлучались только на миг, лишь выбежали за дверь, чтобы схватить и привести к своему повелителю преступного беглеца, и это произошло не несколько дней назад и не в глубокой тайне воеводского дома, а только что, у всех на виду.
Вот тогда Стрижак и произнес свои беззаботные слова о ветре в поле. Но Мостовик оставил без внимания игривость слов Стрижака, он был сосредоточен на своем твердом решении, для осуществления которого не хватало лишь самого главного: жертвы.
– Он где?
– уже грозно спросил Воевода, делая ударение на "он", чтобы этот языкатый воеводский дармоед наконец понял: властители не любят шуток.
Но Стрижак, заранее смакуя свою удачно выдуманную брехню, которую он должен был изложить перед Воеводой, не был обескуражен грозным взглядом Мостовика, беззаботно развел руками:
– Нет. И не только беглеца нет, но и...
Он хотел добавить: "коней", но Воеводу не интересовало ничто, кроме Маркерия, он, быть может, и не услышал бы даже про коней или не придал бы значения пропаже, его внимание не могло быть гибким настолько, чтобы мгновенно рассредоточиться еще и на коней, - он помнил только о злоумышленнике.
– Не догнали?
– Воевода улыбнулся той зловещей улыбкой, подлинный смысл которой знал здесь только Шморгайлик, но и Шморгайлик не мог помочь делу, хотя Мостовик и поглядывал на него вопросительно. Если бы все происходило здесь, в Мостище, Шморгайлик непременно подсмотрел бы и подслушал все, но ведь эти двое болтались где-то несколько дней в лесах и полях, кто их там видел, и кто слышал, и что тут скажешь?!
Шморгайлик лишь переступал с ноги на ногу и виновато хмурился. Тайком он радовался, что этим двум, наконец, влетит, еще неизвестно, чем все это для них закончится, он же, Шморгайлик, - в стороне. Он будет потирать руки и жать жито, как поют мостищане.
Однако то, что он услышал от Стрижака, нагнало на Шморгайлика такой страх, что он вмиг забыл и о потирании рук и о зеленом жите. Потому что Стрижак беззаботно промолвил:
– Никому еще не удавалось догнать того, кто и не думал убегать.
– Не думал убегать?
– Мостовик глянул на него исподлобья.
– Кто не думал убегать?
– А никто не думал, - не испугался Стрижак.
– А он?
– сказал Воевода, упрямо не называя Маркерия, но одновременно подчеркивая этим, что речь здесь идет только о нем.
– И он не убегал, а сидит где-то в Мостище, прячется под материной юбкой или еще где-нибудь. А мы гнались за ветром в поле и не могли бы его догнать и до окончания века, а только натолкнулись на разбойников, отнявших у нас коней и чуть было самих нас не прикончивших... Только Николай-чудотворец...
Воевода остановил Стрижака движением руки. Он не хотел слушать ни про коней, ни про чудотворца, которого Стрижак приплел к делу, - ему нужен был Маркерий для того, чтобы надлежащим образом наказать его. Вот и все.
Прежде всего Мостовик взглянул на Немого: не врет ли Стрижак. Немой смотрел на Воеводу глазами честными и преданными. Этому человеку Мостовик верил, быть может, больше всех, ибо знал, что из-за безмолвности своей он никогда не станет подговаривать кого-нибудь против своего хозяина, глухота же мешает ему слышать что-либо плохое о своем хозяине, потому-то и получалось, что если и был безукоризненный слуга воеводский в Мостище, так это - Немой, а не Шморгайлик, который больше прикидывался верным, а на самом деле служил лишь собственной подлости.
Убедившись, что Стрижак его не обманывает, Мостовик перевел взгляд на Шморгайлика. Если Маркерий, выходит, не бежал, следовательно, был в Мостище, то почему же этот доносчик до сих пор ничего не выведал и не разузнал?
– Я сейчас. Я мигом. Я на одной ноге, - заскулил Шморгайлик, пугливо удивляясь той внезапной перемене, которая произошла в его судьбе.
– Я все... Я обо всем...
– Постой, - холодно промолвил Воевода, - не болтайся у меня перед глазами. Возьми Немого.
– Возьми Немого, - повторил Шморгайлик.
– Пойдите к Положаю...
– Пойдите к Положаю, - повторил Шморгайлик.
– Приведите его сюда...
– Приведите его сюда, - откликнулось голосом Шморгайлика.
– А ну цыц!
– сказал Воевода.
Тут даже Шморгайлик понял, наконец, что не сможет сказать самому себе "А ну цыц!", то есть он сказал, но безмолвно, велел себе в душе и умолк, стиснув губы.
– И бросьте его в поруб, - закончил Мостовик.
Шморгайлик не удержался и повторил последнее:
– В поруб!
Зато куда и девалась его собачья предупредительность, когда они с Немым пришли к Положаю и подняли его с постели, потому что человек целую ночь простоял на мосту и хотя, возможно, и вздремнул там малость (ведь летние ночи теплые, и невольно вгоняет в дрему), но спать Положай любил в любое время года, потому-то и спал беззаботно, пока его не разбудили.
Тут уже Шморгайлик не стал выкладывать ему все, что с ним будет, не повторял больше того, что с такой предупредительностью повторял вслед за Воеводой, а сказал сурово, как отрубил:
– Пойдешь с нами.
Положай почесал в затылке, зевнул, непривычный к торопливости, а тем временем в хату вбежала Лепетунья, которая была где-то у соседей и услышала от них, что к ним в дом вошли Немой и Шморгайлик, а раз так, то женщина решила, что Немой уже поймал Маркерия, а теперь пришел и за Положаем, чтобы отдать на муки вместе с сыном также и отца. Еще с улицы Лепетунья завела во весь голос причитанья сквозь слезы; с этими причитаниями открыла дверь и упала на грудь своему мужу, который, в сущности, уже и очнулся, но, будучи человеком хитрым, прикидывался сонным, чтобы иметь время подумать или же просто надеясь на какую-то перемену, потому что перемены всегда происходят тогда, когда ты не торопишься мигом делать, что велят, а малость выжидаешь, мнешься и уклоняешься. А Лепетунья голосила: