Перстень Иуды
Шрифт:
А затем, задумавшись, добавил, ни к кому не обращаясь:
– Хотя мне оно может обойтись слишком дорого…
– Вы разве за него еще не расплатились? – спросил Павел, чтобы как-то отреагировать на слова хозяина.
И пожалел. Граф изменился в лице: глаза наполнились влагой, затряслись обвислые щеки, рот сжался в тонкую линию, так что губы совсем исчезли.
– Я чем-то обидел вас, дядюшка? – растерянно спросил Павел.
Помолчав, Василий Васильевич совладал со своими чувствами и, не глядя на племянника, ответил:
– Нет, ты здесь ни при чем. Скажу тебе только, что это не простое кольцо. И в день, когда я тебе его передам, ты станешь моим единственным наследником. Если, конечно, этот день наступит…
Граф тяжело поднялся, бросил на стол скомканную салфетку и вышел из столовой.
Постепенно жизнь племянника из провинции приобретала упорядоченность и определенный распорядок. Дядя сказал, что с его французским в свет появляться нельзя, и теперь Павел ежедневно отрабатывал произношение с худым и носатым учителем, приехавшим из Парижа.
Его познакомили, а точнее, к нему приставили того самого Виктора Ивановича Хомутова, призванного ввести провинциала в столичную жизнь. Он был всего на два-три года старше Павла, но оказался незаменимым компаньоном для разговоров, прогулок по городу, посещения музеев, театров, ресторанов и других увеселительных заведений. Хомутов был осведомлен обо всех сколько-нибудь значимых людях и охотно делился своими знаниями с Бояровым.
– Я знаю весь Петербург, и что важнее – весь Петербург знает меня, – как-то хвастливо заявил Виктор Иванович. – Обещаю, Павел, что через год и ты будешь чувствовать себя в этом городе, как рыба в воде. А связи – это самое главное. Они гораздо важнее денег, и ты в этом убедишься…
Хомутов нигде не служил, о своих родственниках предпочитал не распространяться, на что жил – трудно было сказать: денег у него никогда не водилось, но одевался он по последней моде и, как видел Павел, не голодал и не страдал от одиночества, хотя и неясно было, где и с кем он живет. Молодые люди быстро и легко сошлись, и уже редкий день Бояров мог обходиться без этого веселого, остроумного повесы, легко скользящего по волнам столичной жизни.
Дядя, как и обещал, постоянно снабжал своего племянника деньгами, с помощью Хомутова тот обновил свой гардероб, а посещая рестораны, театры и варьете, всегда расплачивался и за себя, и за своего нового друга. А в том, что Виктор ему настоящий друг, он уже и не сомневался. С ним было легко, интересно, весело и как-то надежно. Хомутов нисколько не смущался тем, что за все платил Бояров, и воспринимал это как само собой разумеющееся дело.
Начало сентября 1834 года отметилось частыми и нудными дождями. Слоняться по Невскому было нельзя, все рестораны они обошли, и, казалось, даже словоохотливый Виктор исчерпал все свои рассказы о свете и пересказал все сплетни. Как-то он заявил Павлу, что у него дела и он вынужден расстаться с ним на два-три дня.
– Я вообще считаю, что теоретически достаточно подготовил тебя к вхождению в свет. Ну, а когда дядюшка соблаговолит, мы начнем на практике покорять столицу. Кстати, как он себя чувствует?..
А чувствовал себя дядюшка все хуже. Павел это видел и понимал, к чему идет дело. Старик сдавал на глазах: ходить стал все тяжелее, теперь он всегда опирался на толстую палку с изящным набалдашником либо на руку своего верного камердинера Петра, который хоть и отличался могучим телосложением, сам был не намного моложе хозяина.
«Если эдак пойдет, – думал Бояров, – помрет, не ровен час, старый граф. А колечко мне он что-то не спешит передавать. Стало быть, и с наследством ничего не ясно. А я теперь уж и не смогу жить иначе. Не в Рязань же возвращаться!»
Как-то граф не вышел к обеду, чего с ним никогда не случалось, и Павел обеспокоился по-настоящему. Наскоро поев, он постучал в кабинет, в котором тот проводил почти все время. Услышав разрешение, вошел. Старик сидел не в своем любимом кресле-качалке, а за столом. Он что-то писал.
Рядом лежал чистый лист белой бумаги, на котором покоился серебряный перстень с львиной головой и черным камнем в разинутой пасти.
«То самое колечко, – в волнении подумал Бояров. – Неужто он решился?! Наверное, сейчас вручит перстенек, а с ним и все свое состояние!».
Павел так разволновался, что даже забыл поздороваться. Граф тоже не взглянул на вошедшего, он рассматривал свой перстень и был полностью поглощен этим занятием. Павел стоял в дверях молча. Наконец дядя поднял на него водянистые глаза, и еле заметная улыбка тронула старческие сморщенные губы:
– Да, ты не ошибся, – он будто угадал мысли племянника. – Я решил передать тебе перстень. И насчет завещания вчера распорядился. Теперь ты наследник всего моего состояния. Ты же об этом мечтал?..
– Помилуйте, дядюшка, – забормотал молодой человек. – Как можно даже думать о таком! Да я… и в мыслях ничего такого не держал. Вы для меня так много сделали… Я вам так обязан…
– Полноте, полноте, молодой человек, – граф иронично улыбался. – Лучше садись, слушай, запоминай. А потом решение примешь.
Опалов на какое-то время задумался, а затем, будто очнувшись, взял стопку исписанных листов и продолжил:
– Здесь описана история этого перстня. Я тебе ее расскажу, а ты уж решай: надевать его на палец или воздержаться. Насчет наследства я тебе уже сказал…
Павел сидел на краешке стула, переводя взгляд с перстня на дядю и обратно. Он не просто слушал, а, казалось, впитывал каждое слово старика.
– Ты, надеюсь, знаешь о том, что в двенадцатом году Наполеон был в Москве?
– Конечно! Какой же русский не знает этих трагических событий?! Дядя поднял руку, и Бояров мгновенно умолк.
– Я первопрестольной не покинул, со своею дочерью Машенькой пережидал это проклятое нашествие. А так как я человек в Москве был не из последних, всех знал, меня все знали, очевидно, и решил узурпатор меня призвать, чтоб ему содействие оказал в установлении отношений с населением…