Чтение онлайн

— Известно какого: крестьянина.

— А коли этот мужик душу дьяволу запродал? Врешь! Вижу тебя насквозь. И скажу тебе прямо: породивший дьявола — не может быть святым. А ты породил не одного, а двух дьяволов…

— Да я в святые не записываюсь.

— И на что ты надеешься? — Сатунина раздражало, сбивало с толку и в то же время удерживало от крайностей непонятное спокойствие старика. — На что надеешься? — повторил он, глядя ему в лицо. — Ведь я ж тебя расстрелять могу. Засечь могу! Имею на то полное право. По закону военного времени. Что ты на это скажешь?

— А что сказать? Прав тот, у кого сила.

— И то верно! — Сатунин резко повернулся, отыскивая корнета, тот стоял рядом. — Всыпать ему для начала два десятка плетей… нет, не два, а три! — Но и этого показалось мало, и он тут же переиначил: — Отставить! Слишком легко хочешь отделаться, старик, — говорил таким тоном, будто не он, штабс-капитан Сатунин, назначал ему эту меру, а сам он, Петр Огородников, выбирал ее для себя. — Нет, старик, так легко ты у меня не отделаешься…

Петр Степанович стоял, не опуская глаз, но и не глядя на Сатунина, смотрел куда-то мимо, на пустырь, уходивший к реке. Сомлевшие от жары травы, буйно и вольно разросшиеся здесь, отдавали горечью. И этот запах отвлекал Петра Степановича. «Пора и сенокос начинать», — подумалось вдруг. Однако голос атамана не дал ему далеко уйти в своих мыслях, вернул к действительности:

— Ну, вот что я тебе скажу: завтра утром чтоб духу твоего не было в Безменовке! Понял? Дарую тебе жизнь… Уезжай.

— Куда ж я поеду? Здесь мой дом, земля…

— Земля? Ах, земля! — коротко и едко усмехнулся Сатунин. — Смотри, старик, а не то понадобится тебе земли не больше трех аршин… Повторяю: чтоб духу твоего здесь не было! А вздумаешь ослушаться, — медленно, сквозь зубы цедил Сатунин, — расстреляем без суда и следствия.

По закону военного времени. Запомни, старик, я своих слов на ветер не бросаю. Все! Иди. Иди, иди, чего стоишь?

Петр Степанович хотел что-то сказать, но только глотнул воздух открытым ртом, поперхнулся и, пересиливая кашель, пошел прочь, мимо стоявших тут и смотревших на него с виноватым сочувствием односельчан…

А солдаты во главе с унтер-офицером Найденовым уже тащили, подталкивали в спину Михея Кулагина. Пустой левый его рукав, выбившийся из-под опояски, болтался, словно отмахиваясь и защищаясь… Лицо, изуродованное шрамами, болезненно кривилось и морщилось, и Михей, мучительно заикаясь, твердил:

— П-пус-стите, я сам… п-пустите, сволочи!

Его подтолкнули напоследок так, что он едва удержался на ногах. И в тот же миг раздался пронзительный женский голос:

— Да что ж вы делаете, ироды? Креста на вас нет! — кричала Стеша, жена Михея. Кто-то пытался ее удержать, она вырывалась. — Больной же человек, с войны покалеченный… Что ж вы делаете, ироды!

Михея трясло, он пытался засунуть пустой рукав под опояску, шрамы на лице, казалось, еще резче обозначились и густо побагровели.

— Кто такой? — спросил Сатунин.

— А ты к-кто? — Михей никак не мог сладить с рукавом и, оставив наконец это занятие, презрительно посмотрел на штабс-капитана.

Барышев поспешил атаману на помощь:

— Это ж, Дмитрий Владимирович, тот самый мой конкурент, — пояснил он с усмешкой, — который хотел мне хвост прижать… Да руки оказались коротки. Одну вон и вовсе укоротили…

— П-придет время, я т-тебя и одной рукой п-придавлю, вошь ты л-людская! — пообещал Михей. Щеки его дергались в бессильной ярости. Барышев посмеивался:

— Близок локоток, да не укусишь… Нет! Ушло ваше время.

— Врешь, н-наше время т-только начинается, т-только…

— Ну, хватит! — оборвал его Сатунин. — Насчет времени ты не спеши — оно пока в наших руках. Найденов! — позвал унтер-офицера, тот мигом подлетел, вытянулся. — Пятьдесят плетей. Всыпь ему по всем правилам, — приказал атаман. — А мало будет — добавим еще.

Кулагина потащили к стоявшей неподалеку от сборни широкой скамье, подле которой суетилось несколько солдат. Когда содрали с Михея рубаху — увидели, что спина у него вся в шрамах, как и лицо, живого места нет.

— Да он ужо битый… куда ж его еще? — проговорил кто-то из солдат. Найденов цыкнул на него и велел подать плети. Михей лег на скамью лицом вниз, насмешливо сказав:

— П-подремлю пока… разбудите п-потом.

— Мы тебя разбудим, мы тебя так разбудим, вовек не проснешься! — пригрозил Найденов. Он злился отчего-то, нервничал и никак не мог подобрать подходящую плетку. — Чего ты мне даешь, чего даешь? — сердито выговаривал солдату. — Этой плеткой мух отпугивать. Нету лучше?

Солдат оправдывался:

— Дак в Шебалино все как есть поисхлестали…

— А ты для чего приставлен? Смотри у меня! — Найденов покачал увесистым кулаком перед носом солдата. — Еще раз повторится — выпорю самого.

Наконец плетка была подобрана. И Найденов, примерившись, взмахнул ею пока вхолостую — витой конец, с поблескивающим жалом вплетенной проволоки, со свистом рассек воздух… Найденов подошел к лавке, на которой, распластавшись почти во всю длину, лежал Михей Кулагин. Опять закричала, заголосила Стеша, вырываясь из чьих-то рук, заплакали дети: «Тя-ятька!»

— Да заткните им глотки! — выругался Найденов, свирепея, и в первый удар вложил всю свою силу. Михей дернулся, но веревки держали его крепко. Толпа охнула, качнулась, словно и по ней пришелся этот удар. Стеша охрипла от крика. А Найденов все больше входил в раж и только крякал, словно дрова рубил, отсчитывая удары:

— Семь… восемь… девять!.. Не уснул еще, краснопузый? Десять!..

Жарко было. Душно. Солнце стояло над головой — некуда деться от него. Даже деревья в этот полуденный час не давали тени. Спина у Найденова взмокла, пот выступил на лице, застилал глаза, но вытереть его не было времени…